Вылечится.
Я стану таким, как раньше.
В буквальном смысле сверхчеловеческая регенерация – и эта регенерация, с разными оговорками, может быть использована на других людях.
Я могу лечить чужие раны.
Пролив кровь или слюну на рану, я могу исцелить ее. Иными словами, можете сравнить это с Оронаином [46] или Ментолатумом.
Вот так.
– Спасибо.
Ханекава поблагодарила меня.
Мой план был раскрыт в ту же минуту.
Я пытался изобразить, даже если для этого придётся пожертвовать её отношением ко мне, что просто хотел удовлетворить собственные желания, но она восхитительно быстро поняла, что я намерен вылечить то, что было скрыто под повязкой.
Если бы я просто предложил вылечить её, Ханекава, скорее всего, отказалась бы, поэтому я предпочёл использовать её же слова против неё, но, похоже, она видела меня насквозь.
Как стыдно.
Хочу умереть.
И при этом Ханекава, после того, как поняла мой план, ничего не сказала и поддалась мне, из чего я сделал вывод, что она не столько хотела вылечить рану, сколько позволяла мне сохранить лицо.
Эм-м-м.
Грустно, как будто это договорная игра.
– Повязку пока носи, – сказал я с таким видом, будто пытался скрыть смущение.
Вообще-то, я и скрывал смущение. – Будет странно, если твоя рана внезапно исцелится.
– Мои родители что-то заподозрят? – Ханекава предугадала мои слова. И добавила: – Я так не думаю.
Она сказала:
– Они не такие. Эти двое не заметят даже, если я постригусь. Наверное, эти двое… даже не помнят моего лица.
Кстати говоря, должен отметить, что я, трусливый цыплёнок, не облизал лицо Ханекавы, а вместо этого проткнул палец булавкой, прикреплённой к сумке, и затем смазал рану Ханекавы вытекшей кровью.
День, когда я стану Нагойским цыплёнком и смогу расправить крылья, всё ещё далёк.
В любом случае, это сработало бы на весенних каникулах, но сейчас, будучи псевдовампиром, я не мог полностью излечить её. Однако смог несколько улучшить состояние девушки, шрамов не останется.
Следовательно…
Если бы я её не вылечил…
Травма была столь серьёзной, что остались бы подозрительные шрамы.
Я даже задумался, насколько сильно он ударил её, чтобы довести до такого состояния.
Грязно.
Злобно.
Отец ударил собственную дочь по лицу – слова Ханекавы подразумевали, что он ударил её, повинуясь мимолётному порыву, но мне в это слабо верится.
Казалось, будто он бил её много раз – беспощадно, много-много раз.
Таким было её состояние.
То, «за что он меня ударил», по словам Ханекавы, могло быть ужасно банальным. Но, в какой бы ситуации она ни «вела себя так, будто знала, о чём говорит», это не казалось мне достаточным поводом для отца поднимать руку на дочь, или даже для взрослого бить девушку.
И всё же.
– Хочешь, я провожу тебя домой?
Моё предложение.
– Нет, со мной всё хорошо.
Было непреклонно отвергнуто.
По её отношению можно было подумать, что она не хочет, чтобы я вмешивался – это было естественно.
Потому что Ханекава не просила моей помощи.
Мы просто встретились на дороге.
Это была случайность.
Нет, даже если она и искала моей помощи, я не мог ей помочь… потому что…
Потому что люди спасают себя сами…
Вот почему.
После этого мы ещё немного прошлись вместе, говоря о всякой ерунде, и когда нам показалось нужным, без лишних слов расстались. Мне казалось, где-то здесь мы похоронили белого кота, сбитого машиной, но я не помнил наверняка.
Ладно.
В итоге я не смог не изменить свои планы на будущее – строительство дамбы откладывается. Я больше не хотел идти в книжный. После расставания я нажал на педали и быстро вернулся домой.
– О. Брат, а ты рано.
Когда я вернулся, Карен ходила по лестнице вверх и вниз на руках – что моя сестра вытворяет? Бред, а не тренировка.
– …
Но отвечать мне не хотелось, поэтому я прошёл мимо неё в ванную, чтобы помыть руки.
– Эй, брат, не игнорируй меня. По крайней мере, скажи «я дома» своей милой сестре. Ты что-нибудь купил?
Купил? А… купил.
Я ничего не купил.
Вместо того, чтобы расправиться со своим расстройством, я стал ещё мрачнее.
Мысли в голове становились всё унылее.
005
Следующий день.
Иными словами, тридцатое апреля.
Хотя, по моим ощущениям, ночь двадцать девятого ещё не закончилась (если меня не разбудили сёстры – новое утро не наступило). Когда мои родители вместе с Карен и Цукихи, не ложившимися спать допоздна из-за праздника, наконец-то легли, я незаметно выбрался из дома. Я оседлал свой горный велосипед, медленно поехал, стараясь не издать ни звука. Какое-то время даже не включал фары, хотя мне показалось, что это перебор.