То, что это состояние не было заработано собственным напряженным трудом, ясно как день. Изменилось использование капитала. Денежные операции Фуггеров стали самостоятельными, отделившись от оптовой торговли, от которой Фуггеры, разумеется, не отказались, а наряду с финансовыми сделками усиленно ее расширяли.
Кроме собственного дела, на долю дома Фуггеров выпала также роль папского банка вместо флорентийского торгового дома Медичи[71].
Они тайно принимали крупные суммы денег высокопоставленных князей церкви, выплачивая за них 5%, что неизмеримо усилило их могущество.
Не «благородство окрыленного удачей бюргерского усердия» ковало Фуггерам графские и княжеские короны, а жажда власти, которой они подчинили и принесли в жертву все принципы морали и этики. Якоб Фуггер стремился к богатству и славе; он обрел и то и другое — ловкостью и хитростью, а если надо было, то и силой. Тех, кто мог нанести ущерб положению его господствовавшего над миром дома, он со свойственными ему бессердечием и жестокостью устранял со своего пути.
Фуггеры были целиком во власти денег — цели и источника обогащения, преданных прародителями анафеме как воплощение злого духа, разрушителя общественных устоев и морального уклада. Хорошо понимая всесилие капитала, эти представители крупнейшей среди крупных торговых фирм видели в золоте «блестящее воплощение своего сокровеннейшего жизненного принципа»[72]. Свое могущество они мерили силой денег. Если золото — высшее благо, то блажен и обладатель золота; или, как говорит Шекспир устами Тимона Афинского:
Богатство, ценимое, более того, почитаемое превыше всего, становится силой, а сила в свою очередь — средством к достижению еще большего богатства.
И чем большими богатством и силой обладали Фуггеры, тем ненасытнее они становились. Будучи представителями нового времени, они не довольствовались тем, что было и что есть, — они стремились к большему и действовали в новых масштабах.
Не вера в бога, не глубокая религиозность определяли прежде всего их отношение к римской курии, а деньги. Лишь благодаря деньгам занимали Фуггеры столь почетное положение в обществе, могли вмешиваться во внутренние дела Ватикана, пользовались доверием папы и кардиналов. То, что южногерманский торговый и банкирский дом обосновался в Риме, став финансовым советчиком, сборщиком налогов и казначеем папы, вселявшим страх вымогателем доходов с бенефиций в германских землях, по рекомендациям которого назначались епископы и аббаты, является беспрецедентным в истории. И не без оснований возникает вопрос: могла бы курия действовать без Фуггеров так, как она действовала при их участии? Даже благосклонные к Фуггерам биографы не могут не признать, «что Фуггеры содействовали… развитию пороков и развращению курии… Религии, которой он всю свою жизнь был предан душой, Якоб… принес более вреда, чем пользы»[74].
Судить о том, были ли Фуггеры благочестивыми католиками, — дело второстепенного значения; однако верными представляются слова: «В человеке, который похваляется своим благочестием, не следует искать истинных христианских убеждений»[75].
Но когда стала усиливаться критика клерикальнофеодального мировоззрения, когда народ начал разуверяться в идеях о человеческом счастье в потустороннем мире и о смирении перед господами в мире земном, стал клеймить алчность и корыстолюбие духовенства, лицемерие и ханжество священников, суеверие и религиозные предрассудки и тем самым затронул жизненный нерв средневековой идеологии, ее религиозные догмы, моральный кодекс, посягнул на ее врожденное право провозвестника непогрешимой истины — тогда Фуггеры превратились в страстных поборников старой церкви, готовых без колебаний применить силу, чтобы расправиться со всеми инакомыслящими.
71
Медичи использовали свою экономическую силу во второй половине XV в. для того, чтобы стать диктаторами эрцгерцогства Флоренции и возвести на папский престол одного из членов своего клана, ставшего в 1513 г. папой Львом X. Они были обладателями самых крупных капиталов. Их превзошли лишь Фуггеры, ставшие в пять раз богаче Медичи.
73
Шекспир. Тимон Афинский. Действие IV, сиена III, русский перев. П. Вейнберга, 1903 г., Собр. соч., т. VII, с. 546.