В центре второй главы поэмы — образ политического ссыльного по кличке Крот, имеющего неотразимое влияние на окружающих его «клейменых каторжников». Один из них и ведет в поэме рассказ об этом тихом и больном, закованном в цепи человеке. Нигде не говорится о его прошлом, о том, какие дела привели Крота в Сибирь. Не знают этого и товарищи по каторге:
Но из множества штрихов создается образ человека с великой душой, которому предназначено быть трибуном, говорить речи, звать за собой толпу. Невольно вспоминаются слова Герцена о Белинском: «В этом хилом теле обитала мощная, гладиаторская натура». Огромной внутренней силой освещена личность Крота, неотразимы его слова:
Высокое благородство духа, самоотверженность и самоотречение, то есть жизнь для других, целеустремленность Крота покоряют каторжников. Они становятся другими людьми, слушая его рассказы, которые скорее можно назвать пропагандой в духе революционного просветительства. Его устами Некрасов высказывает свою заветную скорбную мысль о вековой покорности народа;
В то же время он верит в скрытые силы народа («Покажет Русь, что есть в ней люди»), знает, что в недрах страны
В своих речах он обращается и к будущему и к прошлому, где ему видится образ того, кто «обучил, вознес, прославил» отечество: «…Великого Петра он звал отцом России новой» (в этом сказалось то понимание петровских преобразований, которое Некрасов воспринял в кругу Белинского, Герцена, а затем и молодого Чернышевского). Он говорит своим слушателям о революционных борцах, скорее всего о декабристах, — это им когда-нибудь будет воздвигнут «пышный мавзолей»:
Некрасов создал образ большой силы, хотя поэма осталась незаконченной, местами недоработанной; поэт ее «скомкал», осуществив только часть своего замысла.
Образ Крота носит, несомненно, собирательный характер — так представлялся политический ссыльный, жертва николаевского террора, декабрист или петрашевец, взору русского демократа 50-60-х годов. Но, кроме того, этому образу придают особое значение некоторые черты сходства его с Белинским. Они угадываются во многом — в его наружности, в речах, в суждениях о судьбах России и о Петре. Но более всего напоминает о Белинском предсмертное пророческое «мечтанье» Крота, когда, воспрянув с ложа и обретя неожиданную силу, он зовет к мятежу:
Некрасов не мог не помнить, что согласно недавнему и еще живому тогда преданию — Белинский так же перед самой смертью, почти в агонии, долго говорил, как будто обращаясь к русскому народу. Связь здесь очевидная: когда поэт стремился воплотить в слове характер и облик бойца, трибуна, гражданина, перед ним всякий раз возникал незабываемый образ Белинского.
19 октября 1856 года в Москве вышла из печати книга «Стихотворения Н. Некрасова». Слух об этом дошел до Рима только в ноябре. В первых же сообщениях друзей говорилось о небывалом успехе книги у читателей. О том же в один голос твердили тогда друг другу в своих письмах очевидцы этого успеха.
Чернышевский 5 ноября сообщил Некрасову, что пятьсот экземпляров книги, полученных в Петербурге, разошлись в два дня.«…Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Ревизор» или «Мертвые души» имели — такой успех, как Ваша книга». Некрасова рассердили эти сравнения.
Лонгинов из Москвы писал Тургеневу в Париж: «Стихотворения Некрасова вышли в свет 19 октября. Они у всех в руках и производят… сильное впечатление. Едва ли это не самая многознаменательная книга нашего времени».
Тургенев из Парижа — Лонгинову в Моекву: «Я никогда не сомневался в огромном успехе стихотворений Некрасова. Радуюсь, что мои предсказания сбылись;…Что ни толкуй его противники — а популярнее его нет теперь у нас писателя… Он теперь в Риме с Авдотьей Яковлевной и с Фетом…»
Боткин из Москвы — Тургеневу в Париж: «Книгопродавцы взяли у издателя 1400 экземпляров. Не было примера со времени Пушкина, чтоб книжка стихотворений так сильно покупалась».
Тургенев из Парижа — Герцену в Лондон: «Из России я имею известие о громадном и неслыханном успехе «Стихотворений» Некрасова, 1400 экземпляров разлетелись в 2 недели: этого не бывало со времен Пушкина».
Герцен из Лондона — Тургеневу в Париж (уже получив книгу стихов): «Я нахожу и находил в нем сильный талант, хотя сопряженный с какой-то злой сухостью и угловатой обрывчатостью».
Так из города в город летели эти сообщения и мления об успехе первой книги стихов Некрасова. Конечно, он был доволен, и горд таким успехом. «О книге моей пишут чудеса, — голова могла бы закружиться».
А между тем надвигалась гроза.
В начале декабря, в самом «жару работы» над «Несчастными», пришло письмо из Парижа от Тургенева, оно «как варом обдало». Оказывается, Тургеневу сообщили из Петербурга (а от Некрасова пока скрыли) важную новость: только что вышедший ноябрьский номер «Современника» вызвал небывалый переполох в самых высоких сферах. Дело было в том, что Чернышевский, замещавший редактора, поместил в журнале заметку о выходе книги стихов Некрасова и в эту заметку (конечно, с ведома Панаева) включил три стихотворения: «Поэт и гражданин», «Забытая деревня» и «Отрывки из путевых заметок графа Гаранского». Все они только в сборнике впервые увидели свет.
Чем руководствовался Чернышевский, когда выбрал именно эти вещи для перепечатки? Позднее он объяснял свой поступок только неопытностью в журнальных делах, но это не совсем убедительно! Скорее всего он вполне сознательно стремился сделать как можно более известными самые яркие, самые острые в социальном отношении стихи некрасовского сборника.
53
Эти строки при жизни Некрасова запрещались цензурой и были напечатаны только в 1905 году.