— Это кто? — удивилась Матрёна.
— Вот видишь, ты даже не знаешь о нём! А это был великий человек и великий праведник. Даже память о нём вытравили эти проклятые большевики.
— Тише, тише! — заволновалась Матрёна, как будто кто-то мог услышать их разговор.
— Не шикай на меня! — рассердилась бабка. — Так вот, отец Иоанн много важных наставлений оставил верующим. У меня была его книга «Моя жизнь во Христе». Пришлось её сжечь, когда большевики занялись богоборчеством. Но многие изречения отца Иоанна я помню наизусть. Он говорил, что «день есть символ скоротечности земной жизни»[18]. А про дьявола говорил, что «это такая ядовитая пыль, которая постоянно носится в мысленной атмосфере нашей и садится едко на сердце, изъедая и сверля его»[19]. Или вот: «жизнь сердца есть любовь, смерть его — злоба и вражда на брата»[20].
Помолчав, бабка продолжила:
— Когда я глубоко уверовала, проявились мои целительские способности. Я стала лечить людей. Так мне старцы повелели. Сказали, мое призвание — жить в миру и исцелять людей. Хотя я подумывала уйти в монастырь. Но началась Первая мировая война, и я пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Потом произошло две революции — февральская и октябрьская. А потом началась гражданская война. Революции и войны унесли всю мою семью, всех оставшихся братьев и сестер: тех, кого не убили на фронте, унёс тиф. Так я осталась одна. Вернулась в слободу и начала лечить людей. Вот и вся моя история.
Женщины вздохнули.
— Так ты до сих пор веришь в Бога? — осторожно спросила Матрёна.
— А в кого ещё верить? — ответила вопросом на вопрос Биджика. — Неужто в советскую власть?
Эпизод 33. Трофические язвы
Между тем у Настёны разгорался роман с Владиком. Тот постепенно шёл на поправку, к нему возвращались силы и стать. Но некоторые раны, несмотря на все старания Настёны, заживали у него медленно.
— Владик, ты видишь, что больничные лекарства плохо помогают. Давай я позову местную знахарку, бабку Биджику. Она тебя быстро на ноги поставит.
— А если я не спешу выздоравливать? — Владик ущипнул Настёну за зад. — Если мне нравится тут с тобой бездельничать?
— Ты шутишь?
— Конечно, шучу!
— А мне так хочется с тобой в Москву поехать…
— Ещё надоест тебе столица. Там шум, гвалт, народ бегом бежит куда-то. И все ездят на метро.
— А это что такое?
— Это такая железная дорогая под землёй, и по ней ходят поезда.
— Страшно, наверно, под землёй ездить?
— До чего же ты глупая. Ничего в этом страшного нет. Ты в тоннеле была когда-нибудь?
— Нет. Я нигде, кроме Томаровки и соседних хуторов, не бывала.
— Я же говорю: глупая женщина! Всему-то тебя надо учить, — и Владик снова потянул её в кровать.
Биджика внимательно осмотрела раны Владика и вынесла приговор:
— Трофические язвы образовались. Неприятная штука. Иногда годами не заживают.
— Мне такой расклад не подходит! — Владик был недоволен.
— Если к весне заживут — это будет чудо, — констатировала бабка.
— Возьмёшься за лечение?
— Возьмусь, — ответила Биджика. — Только ты мне дай слово, что Настёну обижать не будешь.
— Разве я тебя обижаю, Настенька? — Владик повернулся к девушке.
— Ну что ты такое говоришь, Биджика! Владик меня никогда не обижает. Он меня любит.
— Лучше бы не любил, — пробурчала себе под нос бабка.
С этого дня Настёна начала лечить суженого по бабкиной инструкции: отварами, примочками и самодельными мазями. Мази были страшно вонючие, от примочек язвы начинали гореть огнём, Владик морщился, но терпел все экзекуции.
— Не понравился он мне! — поделилась с Матрёной своими наблюдениями Биджика. — Наглый, беспардонный, глаза блядским огнём горят.
— Да ну, мне так не кажется! — удивилась Матрёна.
— У тебя опыта нет. Ты смотришь на человека поверхностно и веришь ему. А я вижу в людях самую суть, глубину. И порой мне становится страшно от того, что я вижу в этой их глубине.