— Я же не против, чтобы ты училась, — робко заметил Саша.
— Ну, это уж будет не ученье! — Тамара махнула рукой и села на лавку.
Василий Петрович подошел и сердито дернул ее за рукав.
— Держи себя как подобает! — грозно зашептал он. — Умела заборы спиной обтирать, умей и ответ держать. Не пойдешь, значит, замуж? Такое твое слово?
— Не пойду.
Звонов растерянно улыбнулся, встал, потоптался на месте и направился к двери.
— Не взыщи, товарищ лейтенант, — обескуражено попросил старик Черепанов, провожая его. — Уж не знаю, какого ей еще жениха!
— Осечка получилась, отец, — пожал плечами Звонов. — Но я надёжи не теряю, девчата любят за нос водить.
Василий Петрович вернулся в избу.
— Поди сюда! — велел он Тамаре.
Черепаниха боязливо покосилась на мужа и ласково попросила:
— Не трожь ее, Петрович. Пущай, как хочет… Тамара поднялась и нерешительно подошла к отцу.
— Почему отказала офицеру? В чем причина?
— Не нравится.
Василий Петрович поднес к ее носу кулак:
— Знаю я, кто тебе нравится. Слышал, кому ты табак таскаешь. Ты думала, отец старый, не видит ничего? Прямо тебе говорю: замечу чего, своими руками голову отшибу! Вишь ты, своим русским человеком она брезгует, а зарится на какого-то немца поганого, который, небось, наших убивал…
— Никого он не убивал! — вырвалось у Тамары.
— Молчи! — еще громче в ответ заорал старик. Бабка загородила собой Тамару.
— Василий Петрович, не трожь ты ее ради Христа!
— Надо бы тронуть! — он еще раз помахал кулаком. — Мы ее вскормили, вспоили, за отца, за мать ей были…
Губы у Тамары задрожали, и она зарыдала навзрыд. Старуха тоже заплакала тихонько, утирая слезы фартуком.
— Тома, — ласково заговорил вдруг старик, — ай-да, дочка, за лейтенанта, как его… за Александра Карповича. И душа наша успокоится. А то разве годно так? Все среди мужиков в лесу ночуешь. Тебе уж двадцать второй год, дочка. Мы старые, помрем, кто за тебя заступится? А лейтенант парень хороший, он тебя не обидит. Женихов-то ваших всех почти на войне поубивали, где ж другого возьмем? — голос его вдруг задрожал.
Тамара вытирала крупные слезы рукавом рабочей гимнастерки, и на щеке оставался грязный след. Бабка обняла ее за голову и причитала что-то ласковое. Василий Петрович смотрел в сторону.
— Осенью выйду… — испугавшись отцовских слез, пообещала Тамара.
Тамара очень любила Василия Петровича. Его, пожалуй, больше, чем приемную мать, которую всегда знала старой, глуховатой и больной. Отец был строг, но она никогда не сомневалась в его правоте, еще в детстве для себя решив, что он хороший человек, раз подобрал чужого ребенка и воспитывал, как своего. К любви добавлялась бесконечная благодарность. Сейчас, когда она в первый раз в жизни увидела у него слезы на глазах, все перевернулось в ней, и она кинула отцу свое обещание.
Черепанов вздохнул облегченно: Томка была не из тех, кто зря скажет слово. Он погладил ее по голове и, накинув телогрейку, успокоенный, отправился копать огород.
Она дождалась, пока отец уйдет, скинула сапоги и бухнулась на кровать. Мать, все так же ласково причитая, накрыла ее большим пуховым платком. Плакать Тамаре больше не хотелось, но она здорово на всех разозлилась: «И чего это Сашка заявился, не спросив ее? А отец? Ну, для чего он ее попрекнул?». Но больше всего она почему-то сердилась на мать: «Что она все плачет да причитает, словно кого хоронит?». Тамара даже скинула платок и сердито прикрикнула на старуху, чтоб та отвязалась.
«И откуда только отец узнал про Штребля?» — Тамара думала-думала, да так и заснула, ничего не придумав.
На самом же деле еще зимой она допустила оплошность, потихоньку взяв у отца без спросу табаку для Рудольфа. Черепанов сам не курил, но табак садил для продажи и обмена. Он заметил пропажу и встревожился: не вздумала ли Томка курить?
Повстречав на базаре Власа Петровича, Черепанов спросил его на всякий случай:
— Как там моя девка? Табак не обучилась курить с мужиками? Куда она из дома табак тащит?
Влас Петрович хитро подмигнул:
— Есть там немец один хохлатый… его мать. Все около нее крутится.
Черепанов оторопел. Он бы совсем перепугался, если б не знал, что Влас любит приврать. Домой Черепанов вернулся сердитый, хотел все выведать у дочери, но пока ее дожидался, поостыл и ограничился только тем, что отругал ее за табак. Теперь же, когда Томка отказала Звонову, Черепанов решил, что всему виной этот «хохлатый», неизвестный ему, но ставший ненавистным немец.