— Давай! — крикнул он, призывая своих друзей подняться на мост, а врагов — постараться сильнее.
Тадатомо прошел мимо него первым, за ним последовала Цуки.
— Ты это видел? — спросил учитель, когда его ученик проходил мимо него.
— Нет, — радостно ответил Микиносукэ. — Вы были слишком быстры.
— Хороший парень, — ответил Мусаси. — Теперь иди и делай то, чему я тебя учил.
— Да, сэнсэй! — крикнул Микиносукэ, пробегая по мосту.
Киба кивнул ему с уважением, но ничего не сказал. Между мастерами не было необходимости в словах.
Ронин взмахнул мечом позади себя, чтобы создать немного пространства, затем присоединился к Мусаси и встал рядом с мастером. Мост был недостаточно широк для двоих мужчин и не позволял передвигаться, поэтому Мусаси оттолкнул одинокого воина локтем назад.
— Ты уверен? — спросил Ронин.
— Ни один из них не пройдет, — сказал Мусаси, сосредоточившись на своем шаре гнева. Тот был цел, вибрировал и подпитывался желанием фехтовальщика сокрушить своих противников. — Позаботься о моем мальчике ради меня.
— Только до тех пор, пока ты не присоединишься к нам, — ответил Ронин, прежде чем оставить мастера заниматься своим делом.
Мусаси стряхнул слизь и кровь со своих клинков, выдохнул и проорал вызов сотням воинов, которые были настолько глупы, что думали, будто смогут его одолеть.
ГЛАВА 17. ХОНДА ТАДАТОМО
Дзёкодзи, несколько дней назад
Дорогой брат, я прошу прощения за то, что написал эти слова, а не произнес их вслух. Я пытался найти в себе мужество встретиться с тобой лицом к лицу, но я трус. Даже в трезвом виде у меня не хватает сил попросить у тебя прощения. Я этого не заслуживаю. Все, за что боролись ты с нашим отцом, вся честь, которой славилось имя Хонда, — все это я растратил на бутылку саке. Я хочу, чтобы ты знал: не проходило и дня, чтобы я не сожалел о своих поступках и не пытался загладить свою вину. Я искал тело нашего отца на севере и юге, на востоке и на западе, но мне это не удалось. Даже если бы я нашел его, от него сейчас остались только кости и грязь, и мой стыд становится только сильнее от этой мысли. Но я думаю, что нашел способ найти отца или, по крайней мере, его копье. И я клянусь, что не вернусь домой без Тонбокири[23]. Если ты больше никогда меня не увидишь, пусть это будут мои последние слова, обращенные к тебе и нашей семье. Для меня было величайшей честью родиться сыном Тадакацу Хонды и называть тебя своим братом.
Тадатомо Хонда.
Тадатомо бежал как ветер, доверив свою спину величайшему фехтовальщику Японии. Их враг был впереди, поднимаясь по лестнице к алтарю. Личность барабанщика могла бы потрясти его до глубины души, но душа Тадатомо уже перевернулась с ног на голову. Он только что потерял двух самые прекрасных людей, которые когда-либо жили, и что бы ни говорил или планировал сёгун, он не хотел жить под одним солнцем с их убийцей.
Словно услышав его мысли, Хидэтада повернулся и посмотрел в его сторону. Он был слишком далеко, чтобы быть уверенным в этом, но Тадатомо показалось, что сёгун уставился прямо на него и ухмыльнулся. Рука Хидэтады ударила по барабану, но звук не сразу дошел до них. Затем самурай услышал прямо перед собой рев, похожий на медвежий.
Ящик, оставленный синоби в конце моста, затрясся, а затем распахнулся, его доски разлетелись во все стороны. На их месте стоял массивный кёнси, крупнее любого, с кем они сталкивались до сих пор. Его доспехи были чистыми, темными и такими же, какими их помнил Тадатомо. На кёнси был шлем, украшенный огромными развевающимися оленьими рогами, а на правом плече висела цепочка бус толщиной с детский кулачок. В руке он держал копье высотой с него самого, почти половина которого состояла из прямого лезвия с листообразным наконечником. Легенда гласила, что стрекоза, приземлившаяся на его край, будет немедленно разрезана пополам, и Тадатомо не понаслышке знал о его остроте. Его бег превратился в ходьбу, затем он остановился.
— Тадатомо? — спросила Цуки.
— Так вот где ты был, — сказал самурай, обращаясь к своему отцу.
Тадакацу Хонда, величайший самурай своего времени, возвышался, как гора, в конце моста, загоняя шестерых в ловушку между толпой мертвецов и непобедимым воином. Тадакацу бережно хранился. Его кожа была все еще цела, хотя ничто не могло скрыть бледность его лица или темные круги под глазами. Он стоял таким, каким его помнил Тадатомо, — непоколебимым, сильным и надежным. Генерал не стал бы атаковать, если бы они не продвинулись дальше, но они должны были это сделать.
23
Смешно говорить, но знаменитое копье Тадакацу (из-за которого его называли одним из «трёх больших копий Японии») пишется Тонбо Гири (то, что разрубает стрекозу)…