Но великий самурай не мог видеть позора своего сына, потому что отсутствовал уже пять лет. Однажды, устыдившись своей болезни, самурай из самураев взял свое копье, доспехи и шлем, украшенный оленьими рогами, и ушел. С тех пор его никто не видел, и сыну стало еще труднее соответствовать ему в чем-либо.
— Мне следовало бы забить тебя до смерти, как собаку, — выплюнул Иэясу Токугава. — Но, во имя твоего отца, я даю тебе выбор. — С этими словами генерал взял с блюда, стоявшего рядом с ним, меч танто и бросил его в грязь к коленям Тадатомо. — Ты можешь покончить с собой, без посторонней помощи, чтобы вернуть себе ту малую честь, которая у тебя была, или уйти и прожить свою жизнь в позоре.
— Брат… — позвал Тадамаса, не прерывая свой низкий поклон. Тадатомо знал, о чем думает его брат: он должен принять просьбу правителя Токугавы и нанести себе удар в живот, хотя бы ради того, чтобы сохранить честь семьи.
— Дядя, — позвал Тадатомо, заставив всех мужчин из свиты правителя ахнуть от такой наглости. — Боюсь, я не могу совершить сэппуку, потому что еще не подготовил свое предсмертное стихотворение. Дай мне подумать, а потом я приму твое предложение.
Долгие годы эта рожа старого тануки и проклятия, лившиеся с губ Тадамасы, поддерживали Тадатомо в изгнании, грея ночами и позволяя хихикнуть, даже когда страх останавливал его ноги на краю многих утесов.
Тадатомо пыхтел и отдувался вскоре после того, как они вошли в зеленый лес на горе Кинка. Он говорил себе, что короткая ночь в развалинах деревни Гифу была причиной его нехватки дыхания или, может быть, отсутствие нормальной еды в начале дня, но правда причиняла ему еще бо́льшую боль. Он просто больше не был тем подтянутым молодым самураем, который сопровождал своего отца в походах, а эта гора была огромной и гнетущей.
Из девяти только он и онна-муша надели броню. На этот раз он не хотел, чтобы его застали врасплох, поэтому покинул руины, готовый к войне. Самурай облачился в нагрудные доспехи, дополненные квадратными пластинчатыми наплечными накладками, поножи и бронированные рукава, завершающие комплект, окрашенный в сочетание черного и синего цветов. В сумке, висевшей у Тадатомо за спиной, остался только шлем кабуто, и то только потому, что он чувствовал себя глупо, надевая его рядом со всеми своими спутниками, одетыми в кимоно, мантии и хакама. Он знал, что они правы, это только замедлит его продвижение вверх по горе, но стрелы и дротики будут отскакивать от него, и это стоило дополнительного пота.
— Подожди, — сказал он, окликая девушку Цуки, которая, идя впереди, казалось, немного отстала для его удобства. — Подожди секунду, пожалуйста. — Он оперся локтем о сосну, чтобы не упасть, но девушка, когда обернулась, выглядела свежей, как утренняя роса.
— Мы только начали восхождение, Хонда-сан, — сказала она. — Ты уверен, что хочешь носить все это?
— Это не гонка, — ответил Тадатомо, отталкиваясь от дерева, чтобы продолжить движение. — Знаешь, эта проклятая катана все еще будет там, даже если мы не будем торопиться.
— Ага! — усмехнулась старшая сестра. — Значит, ты признаешь, что она проклята.
— Да, за то, что заставила меня взобраться на еще одну гору, — ответил самурай.
— Не будь избалованным ребенком, — сказала она. — Она не такая крутая, и мы даже не так быстро идем.
Он уже собирался вытащить катану из ножен и использовать ее как трость, но образ отца, укоризненно качающего головой, помешал ему это сделать. Старый ублюдок никогда бы не позволил ему опозорить такой священный клинок.
— Избалованным ребенком, клянусь моей задницей, — сказал Тадатомо, кряхтя от усилий, чтобы перешагнуть через торчащий корень. — Тебе бы тоже пришлось нелегко, если бы… — Он хотел было списать все на свои доспехи, но доспехи онна-муши выглядели еще тяжелее.
— Если бы я тоже была старой? — ответила она, ухмыляясь, как дьявол, скрестив руки на внушительной груди. Мушкетер, стоявшая рядом с ней, рассмеялась в ответ на колкость, хотя ее хихиканье прозвучало не очень убедительно.
— Я не настолько стар, — сказал Тадатомо.
— Нет, ты старый, — ответил Микиносукэ, пробегая мимо него легкими прыжками, как горный козленок.
— Значит, как и твой учитель, — сказал самурай. Мусаси в этот момент шел рядом с ним, взбираясь на гору в своих высоких сандалиях-гэта с такой легкостью, словно прогуливался вокруг озера. — Подожди, сколько тебе лет, Мусаси?
— Я родился в одиннадцатом году эпохи Тэнсё[12], — ответил воин.