— Побереги свои патроны, любимая, — сказала она.
Из-за перевернутой крыши[14] между первым и вторым этажами Ронин не мог видеть ближайших кёнси. Он заметил несколько разлагающихся рук, пытавшихся ухватиться за край крыши, но пока у них не было возможности подтянуться. Пока что.
Он отступил в коридор и услышал внезапный хруст костей. Киба стоял на коленях перед телом, на котором был знак клана Ода, обхватив обеими руками давно мертвую голову и позволив ей болтаться после того, как была сломана шея.
— Никогда нельзя быть слишком предусмотрительным, — сказал синоби, прежде чем перейти ко второму телу.
— Справедливо, — ответил Тадатомо, следуя примеру синоби и опускаясь на колени рядом с каким-то бедным воином, чья жизнь оборвалась от стрелы, застрявшей у него в животе. Тогда он, должно быть, долго страдал, но, благодаря Тадатомо Хонде, он не будет страдать во второй раз, если, конечно, эти твари вообще страдают.
— Дзэнбо? — спросил Ронин, наблюдая за слепым монахом, который, словно статуя стража, стоял на вершине лестницы, с которой они пришли, рядом с ним стояло копье.
— Думаю, я немного побуду здесь, — ответил монах.
Битва у ворот и предшествовавшее ей восхождение на гору оказались гораздо более значительными, чем кто-либо из них мог себе представить. Сражение с синоби Фума днем ранее было одним, но это — совсем другим, и, возможно, монаху требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, несмотря на его обычную беспечность. Ронин был рад дать ему это время и только жалел, что он не может позволить себе немного отдохнуть, но, пока они не найдут способ выбраться из Гифы и горы Кинка, этого не произойдет.
Он пересек коридор, открывая разные комнаты для еще более жалостных сцен. В последней из них двое обнаженных мужчин лежали лицом к лицу на полу. Ронин не мог видеть лица того, кто был слева, потому что оно было прижато к груди другого. Они умерли в объятиях друг друга, но Ронин содрогнулся при мысли о том, что одному из них пришлось убить другого, прежде чем присоединиться к нему. Десять лет назад это могло стать его судьбой.
— Ронин, — позвал Микиносукэ с третьего этажа, высунув голову из-за лестницы. — Мы кое-что нашли.
В голосе мальчика не было срочности, поэтому Ронин медленно поднялся по лестнице. Третий и последний этаж состоял из единственной квадратной комнаты с балюстрадой по четырем сторонам. В обычных обстоятельствах это были бы покои кастеляна, но во время осады помещение превратилось в площадку для лучников. Более тридцати человек выстроились вдоль балюстрады, и некоторые из них заползли обратно в комнату, оставляя за собой кровавый след, свидетельствующий об их последнем усилии в жизни. Но Микиносукэ позвал не из-за них.
В центре комнаты, окруженное Микиносукэ, Цуки и Мусаси, на коленях, согнувшись, как предыдущий обезглавленный самурай, стояло тело женщины. Она сохранила самообладание, и Ронин предположил, что она погибла одной из последних. Ее кимоно было черно-розовым, а на спине развевались на ветру лепестки сакуры. Ее волосы оставались черными, даже спустя сорок лет, а носки — белыми. Она использовала не короткий танто, чтобы покончить с собой, а длинную катану, и, когда Ронин положил руки ей на плечи, чтобы приподнять, он уже догадывался, что они найдут у нее в животе.
— Ёсимото-Самондзи, — подтвердил Мусаси.
Леди все еще сжимала рукоять проклятого клинка. Вопреки тому, что делали большинство самураев, она пронзила им свое сердце, а не внутренности, что немного ускорило ее смерть.
— Она… — спросил Микиносукэ.
— Нохимэ, — ответила Цуки.
Мусаси сложил ладони вместе, как это сделал бы Дзэнбо, и закрыл глаза, прежде чем пробормотать молитву за леди. Должно быть, она была необыкновенной красавицей, но теперь ее лицо сморщилось, как у высохшей лягушки. Могущественный Нобунага Ода любил ее, лелеял и шептал ей на ухо слова утешения. Они были молоды и сильны.
— Что это? — спросила Цуки, опускаясь на колени рядом с Ронином.
К груди леди был прижат лист бумаги, лезвие прошло через него. Кровь сделала его в основном красно-коричневым, но иероглифы в основном оставались читаемыми. Даже почерк был изящный.
— Ее предсмертное стихотворение, — ответил Ронин. — Должно быть, она написала это прямо перед тем, как…
Хотя мой труп гниет,
На верхнем этаже
Замка Гифу,