Все глаза были устремлены на сцену. В первом ряду хора стояли певицы — и совсем маленькие девочки, и взрослые девушки в белых блузках и широких, блестящих, как черный шелк, юбках с оборочками. Взволнованные и смущенные взглядами многочисленной публики, певицы выглядели как ряд стройных березок с ослепительно белыми гладкими стволами. В следующем ряду за ними возвышались певцы — младшие и старшие школьники, подобные молодым кленам и липам, которые прут вверх за спинами березок и орешника. Не заслоняя хор, в углу сцены стоял учитель пения — высокий, плотный, с густыми седыми волосами и длинными, аккуратно подстриженными усами, такими же черными, как его добродушные глаза. Он, словно молодой парень, носил открытую рубашку с белым воротником, лежащим на лацканах пиджака. Учитель пения дождался, чтобы стало тихо, и легко взмахнул дирижерской палочкой. В зале прогремело:
— Услышь! Не далека уже весна…
Сендерл в жизни еще не слышал, чтобы пели так громко и весело. Удивляла его и сама песня: на улице холодно, сыро и грязно — а здесь поют про весну. Генех Бегнис наклонился к нему и прошептал на ухо:
— Видишь, сейчас тебе не хочется плакать, как во время поминальной проповеди твоего дяди. Оставь синагогу, ешиву и приходи учиться в народную школу, как многие другие бедные дети с нашей улицы. Тебе будет весело сейчас, и ты будешь знать, как жить потом.
Среди учеников своих классов сидела и учительница Пея, улыбалась Сендерке издалека, словно понимая, о чем говорит с ним ее отец, и подмигивала ему, давая понять, что Сендерке стоит его послушаться.
Когда слепой проповедник снова попросил своего племянника отвести его в очередной бейт-мидраш, чтобы он мог произнести поминальную проповедь по очередному усопшему, тот взорвался и ответил, что больше на похороны и на поминальные проповеди не пойдет. Кроме того, он больше не хочет учиться на подготовительном отделении Рамайловской ешивы, а вот в народной школе он хочет учиться! А если дядя будет этому препятствовать, он уйдет из дома. Учительница Пея и ее отец, столяр Бегнис, сказали ему, что он может есть и спать у них. Реб Мануш Мац не верил своим ушам, ведь Сендерл всегда был набожным и тихим мальчиком. Но сколько дядя ни убеждал племянника и ни стращал даже, что его отец и мать не будут иметь покоя на том свете, — ничего не помогло. Сендерл больше не пошел в Рамайловскую ешиву и стал готовиться к поступлению в народную школу. Но к дяде в Немой миньян он еще заходил.
Другие аскеты Немого миньяна, как и реб Мануш, поначалу тоже не хотели верить в эту жуткую историю. Не может быть, чтобы такое кошерное еврейское дитя хотело уйти от Торы. Вержбеловский аскет реб Довид-Арон Гохгешталт, согнув спину, так смотрел одним глазом на этого сироту, что невозможно было понять, то ли он хочет его похвалить, то ли готов разорвать на куски, как селедку.
— Такой замечательный паренек из родовитой семьи пойдет учиться в жаргонную[94] школу вместе неотесанными детьми простых родителей? Не могу в это поверить!
Но Сендерка не реагировал. Глядя на прыщеватое лицо вержбеловского аскета и его бороду, похожую на клубок паутины, он думал, что у учителя пения с аккуратно подстриженными усами и у столяра Генеха Бегниса, у которого совсем нет бороды, — у обоих лица чище, чем у этого аскета.
Хиромант и стекольщик Борух-Лейб попытался переубедить сироту, обещая, что если тот вернется в ешиву, он будет учить его премудрости гадания по руке:
— Ты только посмотришь на руку человека и узнаешь его судьбу.
Сендерка отвечал ему на это:
— Как можно, посмотрев на руку человека, узнать его судьбу? Это ложь.