Генех Бегнис не стал ждать ответа и поднялся в свою квартиру. Соседи остались стоять в недоумении. Бегнис отобрал у них все их аргументы. Они уже хотели разойтись по своим халупам, но тут увидели слепого проповедника, который все это время стоял под навесом у входа в Немой миньян и прислушивался к спору во дворе.
— Что мы можем поделать, ребе? Этот Генехка Бегнис может переубедить стену, а не только вашего племянника, — оправдывались обитатели двора перед слепым, и каждый из них напрашивался отвести его, куда ему будет надо.
— Отпустите меня, отпустите. Я должен заново привыкать сам находить дорогу, — пробормотал реб Мануш Мац, и обитатели двора расступились и молча разошлись, словно были виноваты.
Слепой нащупывал палкой дорогу, а с затянутого облаками неба на него падал редкий колючий дождик. Из ржавых водосточных труб на углах домов безостановочно капало и капало — тоскливо, печально, словно там поселилась какая-то потусторонняя напасть. Двор Песелеса выглядел заплаканным, промокшим от крыш и до камней брусчатки. Реб Мануш Мац слушал дождь и ощущал его в своей одежде, в башмаках, во всех членах тела. У него было такое чувство, что и его погашенные бельмами глаза залиты дождем. Ветер раздувал его поношенное пальто, трепал его бороду и срывал с головы шапку. Реб Мануш схватился за шапку обеими руками, и палка выпала из его рук. Никто из соседей этого не видел, никто не помог ему найти палку. Реб Мануш опустился на мокрую мостовую и шарил в поисках палки, пока не нашел ее и не начал медленно подниматься. Он сопел от напряжения и думал, что, возможно, его карает Всевышний, потому что он оторвал сироту от учебы и сделал своим поводырем. Проповедник еще долго стоял окаменев и бормотал, задрав голову со слепыми глазами к низкому, закрытому серыми облаками небу:
— Подниму глаза свои к горам. Откуда придет помощь мне? Помощь мне от Господа, сотворившего небо и землю[98].
В историческом музее
Вечером Элиогу-Алтер Клойнимус работал в историческом музее. Он сидел за большим столом, заваленным архивными бумагами, и читал хронику какой-то местечковой общины. В скупом свете настольной лампы убористые, витиеватые, неровные буквы местечковой хроники отливали блеклой ржавчиной. Клойнимусу приходилось напрягать близорукие глаза, разбирая полустершиеся буквы. Он все время переставлял лампу, добиваясь, чтобы освещение не было ни слишком слабым, ни слепящим. В другом конце зала сидел Меер Махтей и переписывал текст с обложки старинной богослужебной книги. Он составлял картотеку манускриптов и редких книг, находившихся в фонде музея.
Кожа голого, высокого лба Меера Махтея казалась залатанной пергаментом. Из его темных глаз выглядывала мрачноватая боковая комната, в которой он жил — потертый, запылившийся, одинокий старый холостяк. Он избегал женщин из страха, как бы они не высмеяли его внешний вид и поведение. Хотя он был ученым человеком, он так ничего и не добился. На упреки считанных друзей, что он не хочет приспосабливаться к жизни, у него был странноватый ответ, что не стоит себя ломать и приспосабливаться к среде лавочников. Вскоре произойдет социальная революция, и каждый человек найдет свое место. Друзья Махтея не верили, что он всерьез так думает, и считали его лентяем. Для учителя Элиогу-Алтера Клойнимуса было карой небесной работать с этим циником.
Клойнимус очень страдал оттого, что его полевевшие дети издеваются над его возвращением к вере, как раньше издевались над его революционным пафосом. Узнав, что он стал захаживать в молельню, где встретил своего прежнего ребе, они язвительно подбадривали его:
— Ты последователен! Социал-демократия должна довести либо до предательского сотрудничества с врагами Советского Союза, либо назад в бейт-мидраш. Хорошо еще, что ты избрал второй путь.
Если он открывал рот и пытался ответить, жена набрасывалась на него с криком «Фразеолог!» Она считала его недотепой и выговаривала ему, что если бы он не воспитывал детей на высоких словах, они бы не ушли так далеко влево, и ей не приходилось бы бояться, что их посадят в тюрьму. В классах ученики буквально садились учителю Клойнимусу на голову, и даже вечером в музее ему не было покоя. Этот неудачник Махтей тоже издевался над ним. Поэтому в его компании уста Клойнимуса не открывались подобно устам Валаамовой ослицы. Например, сейчас Махтей переписывает на белую жесткую карточку заглавный лист какой-то богослужебной книги и устраивает из нее посмешище: