[152], будь она хоть сестрой милосердия и посвяти всю жизнь зализыванию чужих ран. Такое зло отравляет лучшие поступки, выворачивает их наизнанку, обращает в преступления. Такой могла быть духовная любовница самого Вельзевула. Совершенно иначе, чем та, княгиня, — в сравнении с этой та была бедной заблудшей овечкой, пускай вся ее жизнь усеяна трупами жестоко замученных ею. Такие вот, милостисдарь мой, того-с, качественные различия. Как он теперь презирал себя за то, что мог прежнее считать злом. То ж, сударь, были ягнячьи переживания юного отшельника, достойные какого-нибудь монастырского братишки. Нельзя так оскорблять зло. И ведь хотел он спастись, вырваться, ан настиг его новый кошмарище, тысячекратно высшего порядка, с улыбающейся рожей высшего счастья. А может, все не так уж страшно? Может, другие критерии — — — ах, довольно. Во всяком случае, в этом был жестокий приговор, вынесенный случайным сопряжением враждебных сил. Но каких сил? Ясновидение не вернулось. Он был заранее побежден чем-то, что было «в аккурат» на голову его выше. Но что это было, черт побери?! Ведь не умом же она могла его одолеть? Сама гипотеза смехотворна. После того как он раскусил княгиню, мало кто мог импонировать ему интеллектом. Нет — нечто абсолютное по всему фронту: принципиальное сопротивление, причем (он заранее знал, хоть и не хотел верить) — не-пре-о-до-лимое. Но что это было, Бога ради? — ведь он знал, что нравится ей как задаток мужчины (мужчиной-то, собственно, он пока еще не был). Он должен был теперь же, сразу же уйти и больше с ней не видеться. Внутренний голос говорил ему об этом ясно, как никогда. Скольких несчастий избежали бы люди, если б слушали эти таинственные голоса, которые всегда говорят чистую правду. Это азы католической теории благодати: каждый знает себя настолько, что всегда может избежать определенных вещей, если у него в о о б щ е есть хоть какая-то воля. Но он остался — на свою, а может, и на ее погибель. (Отчего она потеряла часть своей чудовищной силы, которую могла иначе использовать в критическую минуту, — но об этом позднее.) «А вдруг из этого как раз выйдет что-нибудь хорошее?» — врал он, как маленький мальчик, наивно и без претензий. У него в горле ком стоял от лжи — такой доброй и благородной. «Да, все будет хорошо». Печальная тень пала на еще недавно смеющуюся долину жизни. Безликие образы неродившихся зловещих мыслей роились со всех сторон. Он точно знал, что этого ему не одолеть, и — вдвойне сознательно — остался.