Прежде чем перейти – в следующий раз – к конкретному анализу, я хотел бы привести несколько размышлений скорее методологического свойства. В самом деле, о том, о чем я собираюсь говорить начиная с ближайшей лекции, а именно об истории нормализующей власти в применении главным образом к сексуальности, о технике нормализации сексуальности с XVII века, я, конечно же, берусь рассуждать не первым. Этой теме был посвящен целый ряд трудов, и, в частности, совсем недавно была переведена на французский книга Ван Усселя под названием «Подавление сексуальности» или «История сексуальных репрессий» \ 8\ . Однако то, что намерен предпринять я, не совпадает с целью этого и некоторых других сочинений подобного рода, различаясь с ними не то чтобы методически, но – точкой зрения: отличие здесь в том, что эти и мои анализы предполагают, подразумевают в качестве теории власти. Действительно, мне кажется, что в исследованиях, на которые я сослался, главным, центральным понятием выступает понятие «подавления» \ 9\ . Иными словами, в этих анализах подразумевается отсылка к власти, основной функцией которой является подавление, уровень действенности которой – преимущественно надструктурный, относится к порядку надстройки и, наконец, механизмы которой сущностно сопряжены с незнанием, слепотой. Я же – в предстоящих разборах нормализации сексуальности начиная с XVII века – хочу предложить другую концепцию, другой тип исследования власти.
Чтобы всё встало на свои места, я приведу вам два примера, которые, мне кажется, и по сей день имеют хождение в исторических исследованиях. И вы сразу поймете, что, давая эти примеры, я ставлю под сомнение свои собственные выводы в работах прежних лет \ 10\ .
Всем известно, как в конце, а может быть, и на всём протяжении Средневековья происходило исключение прокаженных \ 11\ . Исключение проказы было социальной практикой, которая подразумевала прежде всего строгий раздел, отторжение, запрет контакта между одним индивидом (или классом индивидов) и другим. В то же время это было изгнание ряда индивидов во внешний, неупорядоченный мир, за стены города, за пределы общины. как следствие, складывались две чуждые друг другу массы. И та из этих масс, которая отторгалась, отторгалась в прямом смысле во мрак внешнего мира. Наконец, в-третьих, это исключение прокаженных подразумевало дисквалификацию исключенных и изгнанных индивидов – возможно, всё-таки не моральную, но уж точно юридическую и политическую. Они переходили на территорию смерти, и, как вы знаете, исключение прокаженных часто сопровождалось своего рода похоронной церемонией, в ходе которой индивидов, ранее объявленных прокаженными, объявляли мертвыми (а их имущество, соответственно, подлежащим раздаче), и они должны были уйти в этот чуждый внешний мир. Словом, это действительно были практики исключения, изгнания, «маргинализации», как бы мы сказали сейчас. И как раз в такой форме описывается – думаю, до сих пор описывается – та методика, с которой власть воздействует на безумцев, на больных и преступников, носителей всякого рода отклонений, на детей и бедных. В общем и целом эффекты и механизмы власти, воздействующие на них, описываются как механизмы и эффекты исключения, дисквалификации, изгнания или отторжения, лишения, отказа, непризнания с помощью целого арсенала негативных понятий или механизмов исключения. Я думаю и продолжаю думать, что, хотя пора исторической активности этой практики, этой модели исключения прокаженных прошла, она по-прежнему отзывается в нашем обществе. Так или иначе, когда в середине XVII века начались гонения на нищих, бродяг, праздношатающихся, распутников и т. п., санкционированные в виде изгнания всей этой блуждающей популяции за пределы городов или же заключения в общие для всех лечебницы, я думаю, что это было всё то же исключение прокаженных, всё та же модель, политически применявшаяся королевской администрацией \ 12\ . Но существует и другая модель постановки под контроль, которой, на мой взгляд, выпала гораздо более выразительная и долгая историческая судьба[14].
14
В подготовительной рукописи к лекции: «Вполне возможно, что эта модель была исторически активной в эпоху „великих заточений“ или притеснений нищих, однако она стала постепенно терять свое значение, когда ей на смену пришла другая модель, которой, на мой взгляд, выпала…»