Вот что я попытаюсь объяснить в следующей лекции. Я думаю, что принцип этой трансформации наверняка лежит в области экономии карательной власти и трансформации самой этой экономии.
Лекция 29 января 1975 года
Моральный монстр. – Преступление в классическом праве. – Великие сцены казни. – Трансформация механизмов власти. – Исчезновение принципа ритуальной траты карательной власти. – О патологической природе криминальности. – Политический монстр. – Монструозная пара: Людовик XVI и Мария-Антуанетта. – Монстр в якобинской и антиякобинской литературе (тиран и восставший народ). – Инцест и антропофагия.
Сегодня я расскажу вам о возникновении на пороге XIX века персонажа, который до конца ХIХ – начала ХХ века пройдет очень важный путь: это моральный монстр.
Итак, мы можем сказать, что до XVII–XVIII веков монструозность как естественная манифестация противоестественности содержала в себе признак криминальности[15]. На уровне естественных видовых норм и естественных видовых различий монструозный индивид всегда оставался – если не систематически, то как минимум потенциально – сопряжен с возможной криминальностью. Затем, начиная с XIX века, мы видим, как эта связь переворачивается и появляется то, что можно было бы назвать систематическим подозрением монструозности за всякой криминальностью. Отныне любой преступник может быть монстром, так же как прежде монстр имел все шансы оказаться преступником.
Тем самым поднимается проблема: как произошла эта трансформация? Что было ее действующей силой? Я думаю, что, прежде чем ответить на этот вопрос, надо сначала поставить другой, сдвоить первый и задуматься о том, как случилось, что еще в XVII веке и позднее, в XVIII веке, понимание монструозности оставалось односторонним? как случилось, что потенциально криминальный характер монструозности признавался, но не принимался в расчет, то есть не предполагался обратный вариант – потенциально монструозный характер криминальности? Ошибка природы превосходно сочеталась с нарушением законов, но обратного не предусматривалось: преступление даже в крайней его степени не граничило с ошибкой природы. Допускалось наказание невольной монструозности и не допускалось наличие за преступлением неподконтрольного механизма запутанной, искаженной, противоречивой природы. Почему?
На этот первый подвопрос я и хотел бы сначала ответить. Мне кажется, что причину следует искать в области того, что можно было бы назвать экономией карательной власти. В классическом праве – я возвращался к этому уже не раз и потому сейчас буду краток \ 1\ – преступление было не только намеренно причиненным кому-либо ущербом. Не исчерпывалось оно и вредом и ущербом в отношении интересов всего общества. Преступление было преступлением в меру того, что, помимо всего прочего – и как раз потому, что оно преступление, – оно затрагивало суверена, права и волю суверена, содержащиеся в законе, а потому было направлено на силу и тело, в том числе физическое тело, этого суверена. Таким образом, во всяком преступлении содержалось посягательство, бунт, восстание против суверена. Даже в малейшем преступлении была толика цареубийства. В связи с этим, в силу этого закона фундаментальной экономии карательного права, в ответ ему наказание, что вполне понятно, служило не просто возмещением потерь или защитой фундаментальных прав и интересов общества. Наказание было кое-чем еще – местью суверена, его возмездием, его отпором. Наказание всегда было преследованием, личным преследованием со стороны суверена. Суверен вступал в еще одно состязание с преступником, но на сей раз, на эшафоте, он совершал ритуальную трату своей силы, устраивая церемониальное представление преступления в перевернутом виде. Наказание преступника представляло собой ритуальное, совершаемое в установленном порядке восстановление полноты власти. Между преступлением и наказанием не было, собственно говоря, никакой общей меры, общей единицы измерения того и другого. Для преступления и наказания не предусматривалось общего места, не было элемента, который присутствовал бы в них обоих. Проблема преступления и кары ставилась не в терминах меры, не в терминах измеримого равенства или неравенства. Между ними имел место скорее поединок, соперничество. Избыточность наказания должна была соответствовать избыточности преступления и еще превышать ее. Иными словами, в самой сердцевине карательного акта с необходимостью имел место дисбаланс. На стороне кары предполагался своего рода перевес. И этим перевесом было устрашение, устрашающий характер кары. Под устрашающим характером кары надо понимать ряд конститутивных элементов этого устрашения. Во-первых, свойственное каре устрашение должно было повторять собой вид преступления: преступление в некотором роде предъявлялось, представлялось, актуализировалось или реактуализировалось в самом наказании. Ужас преступления должен был присутствовать там, на эшафоте. Во-вторых, фундаментальным элементом этого устрашения была тяжесть мести суверена, который представал как неумолимый и непобедимый. Наконец, в этом устрашении содержалась угроза в адрес всех будущих преступлений. как следствие, в эту экономию – дисбалансную экономию наказаний – вполне естественно вписывалась казнь. ключевым элементом этой экономии был не закон меры, а принцип преувеличенной демонстрации. И следствием этого принципа становилось то, что можно назвать сопряжением жестокостью. Преступление и кара за него сопрягались не общей мерой, а жестокостью. В преступлении жестокость была той формой или, точнее, той интенсивностью, которую оно обретало, доходя до некоторой степени редкости, тяжести или скандальности. За определенным порогом интенсивности преступление считалось жестоким, и жестокому преступлению отвечала жестокость наказания. Жестокие кары были призваны отвечать жестоким преступлениям, повторять их в себе, но повторять, подавляя и побеждая. Жестокость кары должна была поколебать жестокость преступления величиной торжествующей власти. Это был ответ, а не мера \ 2\ .
15
В подготовительной рукописи к лекции: «…криминальность, признак, значение которого изменилось, но еще не стерлось в середине XVIII века».