— Ну что ж, шансы хотя и небольшие, но есть, — выслушав доклад старшего разведчика, сказал Филимоненков. — Наступит ночь — и в путь.
И вот сборы окончены. Неказистая лошадка запряжена в сани-розвальни. Старшина разведроты оборудовал в них тайник. Туда погружены взрывчатка и радиопитание. На санях — сено и «крестьянин». На нем рваная шапчонка, полуразвалившиеся валенки, на плечах не то пальто, не то полушубок — ни дать ни взять парень здешний.
Выехал Бурьянов ночью в сопровождении разведчиков. На рассвете остался один. Остановившись у хаты, стоявшей на отшибе, в полукилометре от вражеских передовых постов, лейтенант надел нарукавную повязку полицейского. Храп лошади, очевидно, разбудил хозяина, и он вышел на улицу. Мужичонка был хотя и старый, какой-то бесцветный, но в глазах его светилось любопытство. «Первая проверка легенды», — мелькнуло в голове Николая. Безразличным тоном он спросил:
— Отец, как тут лучше на Новосокольники проехать?
— А чего тебя туда несет?
— Да снаряды приказано возить.
— Ясно, — прошепелявил старик. — Немец ныне шибко укрепляется. Поезжай-ка вправо. На переезд попадешь. А там дорога накатанная.
У переезда Бурьянова ждало более трудное испытание. Навстречу шла группа гитлеровцев. На самый крайний случай лейтенант заминировал себя, к «Погибать — так с грохотом», говорил он, прощаясь ночью с разведчиками. Теперь его мозг работал с лихорадочной быстротой: «Как поступить лучше?» Остановив лошадь, Николай обратился с поклоном к фельдфебелю:
— Господин офицер. Я вам снаряды подвожу. Угостите папироской. Страсть как курить хочется.
Не надеясь на то, что гитлеровец поймет его, Бурьянов руками пытался объяснить, куда он едет и что просит. Долговязый фельдфебель, произведенный Бурьяновым в офицеры, подошел вплотную к саням. Глаза его, неподвижные, будто стеклянные, уставились на смелого возчика. Затем стволом автомата он копнул сено и на ломаном русском языке сказал:
— Гут. Ошень карашо. Руссиш арбейтен — помогайт германский зольдат. Давайт! Давайт! Шнель!
Злополучный переезд остался позади. Бурьянов повалился в сани. Сердце бухало так, словно он долго и быстро бежал. Зажав в руке сигарету, брошенную «господином офицером», Николай дернул за вожжи.
Ехал он теперь строго на запад, параллельно шоссе Насва — Скоково. Когда в одной из деревень он рассказывал старосте, куда его послал ортскомендант, в избу вбежала хозяйка с криком:
— Партизаны!
Староста сорвал у Бурьянова повязку полицейского и распорядился:
— Лошадь и сани спрячь в крытый сарай.
Не зная, с кем придется иметь дело, спрятался и сам «полицай». Но достаточно было Николаю взглянуть из укрытия на едущего впереди всадника, как он пулей вылетел из сарая:
— Андрей Иванович!
— Бурьянов! — радостно ответил Мигров.
Староста охнул и опустился на снег…
Через час Николай, сдав драгоценный груз лейтенанту Ивану Цветкову и старшине связистов Александру Малову, докладывал Литвиненко о выполнении задания.
— Так, говоришь, верхом на мине ехал? — спрашивал довольный комбриг.
— Так точно, товарищ командир бригады, с комфортом.
Партизанский «комфорт»…
Как на свет маяка в штормовом море идут корабли, так и десятки красноармейцев и командиров Красной Армии, оставшиеся на оккупированной территории западных районов Калининской области, услышав радостное «Наши пришли!», пытались выйти и выходили на след Второй особой. По-разному складывались судьбы окруженцев за минувшие месяцы войны. Одни погибли, до конца продолжая борьбу с ненавистным врагом. В Пустошкинском районе и сейчас помнят командира по имени Петр (фамилии своей он не назвал), который с первых дней оккупации ходил по деревням, рассказывал правду о положении на фронтах, призывал не покоряться гитлеровцам. Начальник ГФП капитан Вагнер подослал к Петру провокатора-полицая Михаила Иванова, и тот в деревне Сухобоки подлым выстрелом в спину убил его[5]. В том же районе, в лесу близ деревни Кривые Озерки, в бункере укрывались два красноармейца. По ночам они выходили на диверсии. Гитлеровцы окружили лес. 25 карателей в течение часа штурмовали «цитадель» двух советских патриотов и взять ее смогли, лишь бросив в трубу землянки противотанковую гранату.
Другие окруженцы оседали на время в семьях советских активистов под видом родственников-беженцев. В деревнях их называют «примаками». Случаи выдачи военнослужащих гитлеровцам были редки. Третьи организовывались в маленькие партизанские отряды и как могли, на свой риск и страх, вели вооруженную борьбу.
5
В 1960 году советские чекисты нашли предателя. Иванов предстал перед судом военного трибунала Ленинградского военного округа.