— Да, — сказал Кляйн. — Эдди у нас значится уже некоторое время. Просто гомик. Иногда попадается во время облав в их притонах. За ним числится кое-что: мелкая кража. Что несколько странно — не попадался нам уже, ну, около полугода…
— Да. Нашел себе нового приятеля, может, даже двух, в Беверли-Хиллз, — проговорил Хиггинс. — Его там засекли.
— Вот как. Во всяком случае, — продолжал Кляйн, — мы довольно неожиданно наткнулись на Эдди дней десять назад. Пришел 415 вызов: там и впрямь был галдеж — Эдди, и еще один тип по имени Кац, и местный торговец наркотиками…
— За которым вы присматривали в надежде, что он выведет вас на поставщика, — кивнул Хиггинс. — Эдди употребляет?
— Мы об этом не знали. Может быть, только что начал. Насколько мы смогли понять, они поспорили из-за цены — и у всех троих нашли марихуану, так что мы их забрали. А другой парень, который явился, — нет, он был чист, мы его отпустили.
— Какой другой парень?
— Который пришел сразу, как подъехала патрульная машина. Дружок Эдди, — пояснил Перселл. — Мы обыскали их и так далее — я туда поехал, услышав, что там наш торговец, — но у него ничего не было, и в сваре он не участвовал.
— Как его звали? Держу пари, — сказал Хиггинс.
— Я себе пометил, — Перселл потянулся за своей записной книжкой. — Лестер Джерард. Он сказал, что Эдди ему позвонил, дескать, у него неприятности, ему нужны деньги, и он, как верный друг…
— Да, — печально проговорил Хиггинс. — Скажите-ка мне, как все это было по времени.
Им пришлось немного поискать, но полицейские записи точны. Патрульная машина приняла вызов в девять часов десять минут и прибыла на место в девять тринадцать, и, разумеется, это был вечер позапрошлого понедельника. Вечер, когда убили Мишель. Едва только патрульные растащили дерущихся, вошел Джерард — скажем, в девять пятнадцать.
— Да, — сказал Хиггинс, — это и был его восьмичасовой звонок. Эдди. Ему понадобилось столько времени, чтобы сюда приехать. Значит, как я и думал, Джерард никакого, к черту, отношения к Мишель Стэнъярд не имеет, и спасибо вам большое, что вы на то указали. — Он поднялся.
— Заковыристое дельце? — спросил Уотерфорд.
— Не то слово, — ответил Хиггинс. — Совершенно не за что ухватиться. Вот она в ресторане, и вдруг — бац! — ее нет. Ни единой зацепки. За исключением, разумеется, Трулока. И я начинаю подумывать, не заняться ли им снова с самого начала. Ладно, спасибо.
Ландерс, обдумав вопрос со всех сторон и не видя иного способа чего-либо добиться, кроме как взять быка за рога, в три тридцать именно так и поступил. Пигготт еще со времени ленча повторял, что это единственное, что можно сделать.
Когда они вошли в аптеку («Для Хансона это, возможно, золотое дно», — подумал Ландерс), миссис Филпоттс обслуживала женщину, выбиравшую пудру, а Хансон поставил бутылочку с лекарством на прилавок перед пожилым мужчиной.
— Пожалуйста, мистер Эндрюс, — по пятнадцать капель четыре раза в день, — проговорил он, одновременно пересчитывая деньги. Взглянул на Ландерса и Пигготта, понял, кто они такие, и на лице его отразилась печаль. — Вы хотите видеть меня, джентльмены? Еще какие-то формальности? Все это для меня очень огорчительно, но надо держаться. Тот, другой, офицер не сказал, когда я могу забрать… чтобы организовать…
— Видите ли, мистер Хансон, — с расстановкой произнес Ландерс, — сейчас нас интересует, у кого могли бы быть причины убить вашу жену.
Он говорил достаточно громко, чтобы миссис Филпоттс услышала; она подняла глаза и не сводила с них непонимающего взгляда.
Хансон посерел. Заикаясь, он пробормотал:
— Уб-бить м-мою…
— Потому что ее, знаете ли, убили, — сказал Ландерс. — Намеренно убили, мистер Хансон. Она умерла не от повешения — ее ударили по голове и проломили череп, от этого она и умерла. Затем кто-то надел ей на шею бельевую веревку и повесил ее на стойке душа. Наш патологоанатом… — он остановился.
Потому что Хансон, казалось, в буквальном смысле слова раздувался. Лицо его побагровело, и он проговорил, задыхаясь:
— Verdammt Sudetener![97] Этот идиот… этот blodsi nigger…[98] он даже этого не может толком сделать… он… — Ландерс подумал, что Хансона сейчас хватит удар. Он поднял бессильные кулаки, с трудом дыша от бешенства. — Этот verdammt Pfusher…[99] я же сказал ему, что делать, как сделать… mein Gott[100], даже такую простую вещь…
Ландерс и Пигготт переглянулись, и Ландерс резко спросил:
— Кто, Хансон? Кто?
— Gott… такая простая вещь… es ist Wahnsinn![101] Этот Руди, mein Gott… Руди Шульц… но он заплатит! Повесят-то его! Он дурак, но я думал, он справится с такой простой… — Хансон схватил Ландерса за руку, лицо подергивалось, его душила ярость, — О, он заплатит за свою тупость… этот… этот… я вам расскажу…
Он кое-что успел рассказать, а затем сломался, и они вызвали «скорую». Санитары сказали, что это не удар, он просто потерял сознание, но давление у него невероятное. Хансона отвезли в городскую больницу для наблюдения, а Ландерс и Пигготт отправились за Руди Шульцем.
Шульц работал на станции техобслуживания на Вермонт-авеню. Бесхитростный парень лет двадцати пяти, из небольшого городка на юге Германии; и, как выяснилось, в стране он находится нелегально, Его дядюшка, зная, что он удрал с корабля в Сан-Франциско, и будучи знаком с Хансоном до того, как тот уехал в Америку, попросил его помочь Руди найти ему работу. И поэтому, когда Хансону понадобилось выполнить небольшую работу по убийству, обеспечив самому себе прочное алиби, под рукой оказался Руди. Над ним висела угроза: стоило Хансону сообщить, и его выслали бы из страны.
Его привезли в отдел и стали задавать вопросы. Он морщил широкий лоб и отвечал после мучительных раздумий.
— Я думаю, есть другая женщина, с которой он хочет пожениться, — сказал он. Больше о причинах убийства он ничего не знал. — Он сказал, положит что-то ей в кофе, чтобы она спала. Всегда кофе он делает перед тем, как уходит на работу. Но она не спит, — он смотрел на них очень спокойно — Л я, я сильный, ja[102], но она большая и толстая, она сопротивляется — что делать? Успокоить ее пришлось мне, чтобы я мог сделать, как он сказал — надеть веревку. Я ударил ее гаечным ключом. Он в моем заднем кармане, я пришел туда с работы, когда хожу на обед, в половине третьего. Вот и все. По-моему, о'кэй.
— Как ты попал в квартиру, Руди? — спросил Ландерс. Потрясающе.
— Как? А, он ключ дал мне, Как он говорит делать, я делаю. И насчет ключа — дверь в ванную я запирал и ключ под дверь клал. Все, что он говорит мне, я помню, — сказал Руди с наивной гордостью.
— Господи, — проговорил Ландерс. — Господи, Мэтт. Он вовсе не видит в этом ничего плохого? В том, чтобы убить женщину? Так, что ли?
— Дьявол, — ответил Пигготт, — нынче весьма занят, Том. Конечно, он не больно умен… Руди то есть, — дьявол, Том, умен чрезвычайно — и не очень, скажем так, чувствителен. Но все же…
— Да, все же. Боже мой. И Хансон так вот и раскололся… если повезет, они оба получат свое: сговор с целью убийства. Ну и дельце.
— Кажется, нам все больше попадаются оригинальные дела, — сказал Пигготт.
После обеда Пигготт отправился в хор и рассказал Пруденс Рассел об убийстве в доме через дорогу от Мендозы.
— Боже мой! — проговорила Пруденс. — Как ужасно…
— Призадумаешься, стоит ли вообще жениться, — сказал Пигготт. — Заводить детей.
— Ну, в самом деле, Мэтт, — возразила Пруденс. — То есть, если воспитывать их правильно… глупо так говорить только оттого, что… — она прикусила губу, глядя на худого, смуглого, пессимистично настроенного Пигготта.
Мендоза услышал о влиятельных адвокатах, взявшихся за дело Йокумов, и немного почертыхался по этому поводу, однако вернулся домой, разговаривая с самим собой о Мишель Стэнъярд.