— «Соботово! Я — Качановка. У аппарата есаул[1] Козенко. Через три часа займу станцию. Прошу ответить: находятся ли на станции эшелоны? Соврешь, будешь повешен…»
— Наглец! — ответил комиссар и усмехнулся так, как будто и ждал такой телеграммы.
— «Предупреждаю злоумышленников, — руки телеграфиста тряслись, лента прыгала, — если будет взорван мост через Воржу, повешу всех до единого. Ответ жду у аппарата…»
Несколько мгновений все молчали.
— А что как ответить: «Эшелоны не ушли»? — спросил телеграфист с какой-то жалкой улыбкой: он явно не мог преодолеть страх и стыдился этого.
Комиссар вопросительно посмотрел на Сергеева.
— Никакого ответа, — быстро проговорил тот.
Он был кадровым военным, и потому понимал: ложной телеграммой мамонтовцев не задержать. Конечно же, тот отряд, который обошел разъезд, прежде пропустил эшелоны, а потом начал валить телеграфные столбы и разбирать путь. Именно так и следовало сделать по условиям местности! Это было видно с первого взгляда на карту! И конечно, любой казачий дозор, подкравшийся к Соботово лесами, еще издали увидел бы, что на путях разъезда нет никаких вагонов! И, значит, явно ложная телеграмма будет понята белоказаками как признак растерянности и слабости войск, охраняющих разъезд. Все это была самая начальная азбука военной тактики.
— Да, но ведь бой выиграть надо, — сказал комиссар.
— Надо. Но не с помощью телеграмм и вообще всякой политики.
Сергеев увидел на лице комиссара снисходительную улыбку. Говорить о политике, вероятно, не следовало. Но Сергееву уже было безразлично, что подумает о нем комиссар: скоро бой. Там все станет на свои места.
— Надо идти к бойцам, — сказал Сергеев. — Главное — мост. За него будем держаться, с какой бы стороны ни нагрянули.
Комиссар кивнул телеграфисту и начальнику караула:
— Качановке не отвечать. Возвращайтесь в вокзал. Все, что будут передавать, принимайте.
Он взял Сергеева под руку, и они медленно пошли по путям.
— Должен сообщить, — начал комиссар, когда шаги телеграфиста и начальника караула затихли вдали, — в Качановке пятьсот сабель и батарея полевых орудий, сведения точные. Отряд очень сильный, и Козенко под стать ему: жесток и хитер. Я с ним встречался. Правда, давненько уже, сразу после разгрома калединовщины[2], и честное казачье слово не выступать с оружием против Советской власти он мне тогда дал…
— Пятьсот сабель? — спросил Сергеев.
Чувство, которое овладело им, не было страхом или тревогой. Это было понимание ответственности командира, всегда тем большей, чем сильнее угроза.
«Потому комиссар и остался в роте, что знал об этом, — почти с братской теплотой подумал он вдруг. — Он очень хороший человек…»
— Пятьсот сабель и батарея… И все это на нас, — проговорил он, подразумевая под этим «нас» и самого себя, и бойцов, и комиссара.
Комиссар взглянул на Сергеева:
— Что ж? Все теперь ясно? Да? Дело тебе предстоит очень тяжелое. А никто не должен отступить ни на шаг.
— А вы? — вырвалось у Сергеева.
Он вдруг понял: комиссар хочет уехать! Против пятисот сабель и батареи рота численностью в сто три бойца при одном пулемете не выстоит. Ему, как бывшему офицеру на службе у красных, пощады ждать нечего. Комиссару тоже пощады не будет. Ему еще и потому, что он, судя по внешности, определенно еврей, а белоказаки комиссара-еврея, попадись он им только, повесят на первом же суку!.. Вот он и уедет.
Но какое ему, Сергееву, дело до комиссара дивизии? И вообще, что за низкие подозрения? Ему и его бойцам нужно выполнить свой долг!
Еще более посуровевший и собранный, Сергеев проверил, наглухо ли застегнут френч, и сухо, кивком, простился с комиссаром. Их пути расходились. Что ж? Каждому свое.
Комиссар задержал его, взяв за локоть. Сергеев, охваченный презрением и брезгливостью, едва не вырвал руку и замер, весь напружинившись.
— Сделаем так, — сказал комиссар и помолчал, глядя на Сергеева и будто решая: говорить или не говорить, — сделаем так: я уеду сейчас. Надо попытаться повидать этого Козенко.
Сергеев не понял:
— Кого? Козенко? Какого Козенко? — и вдруг до него дошло. — Есаула Козенко?
— Да.
— Но позвольте! — Сергеев вырвал свой локоть из руки комиссара и ошеломленно отшатнулся. — Какой в этом смысл? Зачем? Или вы думаете, что ваш приход их задержит?
— На какое-то время — конечно!
— На сколько же? На час? На два?
— Но разве этого мало?
— Да казаки вас просто не доведут до Козенко! Пристрелят по дороге, чтобы снять сапоги и тужурку!
2
Каледин — белоказачий генерал, захвативший власть на Дону и застрелившийся, когда советские войска подошли к Новочеркасску.