— А хотите стих? — довольно ухмыльнулся он, когда хозяин принес из дома граненые стаканы и банку маринованных лисичек собственного приготовления.
— Валяй, — сказал кто-то из парней, водружая на стол первую пару «Луга-Новой»[43].
прочувствованно начал Мороз, притягивая к себе внимание.
— Пушкин ты наш, — умилился майор. — А ну, давай дальше.
взмахнув ножом, закончил пиит, и все дружно заржали.
— Сам придумал? Здорово!
— Не, — помотал прапор головой. — Автор неизвестен.
— Ну, тогда к столу, — сделал радушный знак хозяин.
Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.
На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.
У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.
Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.
Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов — мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.
Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.
— Ну, будет, будет, — потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.
— А где батя? — расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.
— В саду. Зови его, будем завтракать.
— Понял, — ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.
За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.
— Здорово, батя! — пожав старику руку, уселся рядом.
— А мы уж тебя заждались, — оживился тот. — Вот, собираю урожай, — кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.
Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.
— Ну, как дела на службе, сынок? — затянулся сигаретой отец.
— Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.
— Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, — вздохнул Иван Петрович.
— Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.
— И то дело, — кряхтя, поднялся старый шахтер. — Бери корзину.
На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.
— Зря потратился, сынок, — сказал Иван Петрович. — У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.
— То так, — поддержала его мать, налив сыну чая.