Дойл нетерпеливо наблюдал за ним, сунув руки в карманы старой, затвердевшей от пятен краски армейской робы, которую он нашел, порывшись в сарае за баром. Эта рубаха вместе со старыми армейскими сапогами Бака и желтыми испанскими трусами составляла весь его гардероб. Наконец пожарный инспектор повернулся к Дойлу и указал диктофоном на бак для мусора.
– Пожар начался отсюда, – констатировал он.
– Вам пришлось ходить в школу, чтобы это узнать? – спросил Дойл. По понятным причинам он был в это утро не в настроении.
Инспектор нахмурился и что-то пробормотал в диктофон.
– Скажите, мистер Дойл, – произнес он, – это здание застраховано?
– Наверное.
– Поджог был умышленным, это очевидно. Бывают сумасшедшие, которые балдеют, когда видят, как что-то горит. А бывают другие, – тут он многозначительно посмотрел на Дойла, – которые специально поджигают свою собственность, чтобы получить деньги по страховке.
– Что, серьезно? – сказал Дойл язвительно-удивленным тоном. – Ни хрена себе!
Следующие несколько минут инспектор ковырялся в пепле, а Дойл старался отнестись к ситуации более спокойно, но не мог. В Дойлах укоренилось презрение к представителям власти еще с тех времен, когда Финстер плавал вокруг Испанского материка, вешая королевских чиновников на нок-рее «Могилы поэта». Это было частью их генетического наследства вместе с черными волосами, спокойными синими зовущими глазами и неотделимыми от этого великолепия душевными качествами – способностью любить, честью и смелостью.
– Итак, может быть, вы спокойно и цивилизованно расскажете, что все-таки произошло? – наконец спросил инспектор.
Дойлу пришлось сжать зубы и все ему рассказать. Поджигателей было двое. Мегги поймала их на месте преступления, схватила ружье и начала стрелять. Один побежал к дороге, прыгнул в пикап и уехал, а другой несколько минут прятался на площадке для гольфа, потом ему удалось скрыться в лесу. У них были канистры с бензином и тряпки, смоченные в керосине. Еще одна минута, и все бы взорвалось.
При этих словах пожарный инспектор серьезно кивнул. Его глаза были полуприкрыты.
– Кому-нибудь удалось разглядеть этих негодяев?
– Нет, – сказал Дойл, – но некоторые подозрения у меня есть.
И он рассказал инспектору о Слау и анонимном предложении купить эту землю.
– Можете начать с допроса этого толстого ублюдка. Его контора находится в Виккомаке.
Пожарный инспектор резко выключил диктофон.
– Между нами, мистер Дойл, – сказал он. – Мистер Слау является уважаемым адвокатом. Если я обращусь к нему с ложными обвинениями, которые являются лишь вашими подозрениями, это может стоить мне работы.
Дойла поразил этот ответ.
– Пошел ты со своей работой, – сказал он. – Меня только что пытались сжечь, между прочим!
– Думаю, на этом мы расстанемся, – резко сказал инспектор, повернулся на своих толстых каблуках и пошел к красному «хёндаю».
– Эй, козел! – закричал ему вслед Дойл. – В следующий раз, когда мой дом сожгут, я попробую быть в более хорошем настроении!
Инспектор хлопнул дверью и укатил в Виккомак.
2
Позже, в тот же день, Дойл поехал в город в магазин «Доллар Мела», чтобы купить новое белье, носки и другие личные вещи, взамен загубленных противопожарной пеной. Он припарковал «кадиллак» у желтого бордюра,[37] а когда минут через десять вышел из магазина с пакетами в руках, машины уже не было – ее отбуксировали, а это значило, что она была на пути к «Морскому утильсырью Тоби». Этот огороженный колючей проволокой пустырь находился на дальней стороне острова и был предназначен для транспортных средств, конфискованных за правонарушения.
Дойл оставил пакеты у клерка в магазине и побрел по дороге вдоль канала Паманки, сгорбившись под сильным дождем. Его заляпанная краской роба потяжелела, стала холодной и липла к телу. Когда он в конце концов пролез сквозь забор на кладбище машин, то увидел, как огромный грязный механик отцепляет «кадиллак» дяди Бака от платформы буксира. На механике была испачканная джинсовая куртка с отрезанными рукавами. Одна рука была до самого плеча разукрашена татуировкой в виде расплывшейся стихотворной строфы. Он громко ворчал, опускаясь на колени в грязь, чтобы снять стальные подпорки с передних колес машины.
– Эй, ты, козел! – крикнул Дойл, приближаясь к буксиру. – Убери свои жирные лапы от моего «кадиллака»!
От неожиданности механик подскочил и закрутился на месте.
– Не преступай, на хрен, сих границ! – злобно заорал он, размахивая голыми ручищами. – Изыди, сеющий разорение негодяй!
– Не захватил с собой словарь. – Дойл взгромоздился на пятидесятигаллоновую цистерну с нарисованным черепом и надписью «Опасно». – Понял только слово «негодяй».
Механик направился к Дойлу, сжимая кулаки. Потом он вдруг остановился, и что-то похожее на удивление сморщило густую щетину на его лице.
– Будь я обезьяньим пометом! – ухмыльнулся он. – Старина Дойл! Ты бросил замок в Испании, чтобы снова прогуляться среди нас? Как, черт возьми, твои дела?
– Прекрасно, Тоби, – сказал Дойл, – если не считать, что у тебя моя машина.
Тоби посмотрел через плечо на «кадиллак».
– Я думал, что она принадлежит Баку, – сказал он. – Пойдем внутрь.
Дойл пошел через двор, следом за джинсовым задом Тоби, глядя на груды неизвестных разобранных механизмов, огромные ржавеющие чугунные глыбы судовых двигателей, поршни размером с кофейные банки, замершие на середине удара.
Много лет назад, в старших классах, Тоби и Дойл играли в футбольной команде «Бойцовые опоссумы Вассатига». Даже тогда, в ранней юности, Тоби был белой вороной – у него на плече была вытатуирована первая строфа из «Энеиды» на латыни. Уже тогда из него в равных мерах изливались Вергилий, Сенека, Гомер и непристойная брань во время совещаний игроков на поле.
– Воспой, о муза, – бывало, вопил он, перед тем как мяч вводили в игру, – битвы и мужа… ноги вынь из задницы!
Он принадлежал к тому редкому типу людей, которых называют «деревенскими философами», еще встречающемуся в отдаленных районах Юга. По наклонностям он был мыслителем на абстрактные темы, а по воспитанию – деревенским простачком, чьи амбиции простираются не дальше хорошей гулянки субботним вечером и долгого похмелья воскресным утром да рыбалки с видавшего виды алюминиевого ялика. Но его прапрадед был известным в девятнадцатом веке переводчиком Тацита,[38] и каким-то образом Тоби унаследовал от давно умершего ученого способности к мертвым языкам. По окончании школы ему удалось выиграть стипендию кафедры классических языков в Дартмут-колледже. Правда, его выперли со второго курса за то, что он сломал нос соседу по комнате, которому не понравился флаг Конфедерации, свешивавшийся из их окна в общежитии.
Цементный пол машинного цеха был таким черным и скользким от смазки, что Дойлу стоило труда стоять вертикально; он заскользил через рабочий отсек в крошечную душную контору. Здесь на стенах висели фотографии пышных красоток, которые прижимали к грудям слесарные инструменты и глупо улыбались с загаженных мухами прошлогодних календарей. Длинная провисшая полка, поддерживаемая двумя шлакоблоками, демонстрировала неполное собрание «Классической библиотеки»:[39] книги стояли в беспорядке и были испачканы машинным маслом. Дойл увидел Ксенофонта, Эпиктета, Марка Аврелия и… отвернулся.
Тоби выдвинул верхний ящик серого металлического шкафа для документов и вытащил бутылку «Старого Оверхольта».
– Нет, спасибо, – сказал Дойл, присаживаясь на груду справочников Чилтона.[40] – Это настоящая моча.
– Ты слишком долго жил в Европе, – сказал Тоби. Он вытащил зубами пробку, сделал долгий глоток и протянул бутылку Дойлу. – Скоро ты и ссать будешь сидя.
Дойл глотнул этого дешевого ржаного виски и вернул бутылку.
– Отвратительно, – произнес он.
39
Имеется в виду «Loeb Classical Library» – наиболее полное американское двуязычное издание античной литературы.