Через две недели лихорадка у Коннора Малоуна прошла. Он очнулся, его руки были беспомощны, все в бинтах, но все-таки он был жив! В воскресенье, вернувшись с залива, Тенч обнаружил Коннора, сидящего на той самой деревянной скамье перед хижиной, словно это он был здесь хозяином. В его руке покачивалась бутылка хорошего виски из запасов Тенча. Тенч замер, сбитый с толку видом другого человека, свободно занявшего его владения. Но Коннор приветственно протянул бутылку и широко, по-дружески улыбнулся:
– Мой благодетель, как я понимаю?
Тенч не сразу нашелся, что сказать. Он чувствовал странную робость. Глотнув виски, он осторожно вернул бутыль Коннору. Совершенно случайно, впервые за долгие годы одиночества, он нашел друга.
Всю осень и раннюю зиму Тенча и Коннора везде видели вместе. Они заходили в таверну на Пайлот-Пойнт, играли в кегли в салуне «У Доди», ели селедочную икру и жареные помидоры, заливая все недобродившим пивом, в забегаловке «У Мердока», ходили по очереди наверх с девками в заведении «У Молли». Другие лодочники дивились на них, а кое-кто говорил, что старик Тенч нашел себе что-то вроде жены, но никто не осмеливался сказать это вслух, чтобы тот не услышал.
Когда Коннор достаточно окреп, чтобы управляться с румпелем, он стал помогать Тенчу во время многодневных плаваний на борту «Без имени». Тенч щипцами вытаскивал устриц, а Коннор наваливался забинтованными руками на рычаг. Мелодичный звук их беседы плыл по волнам. Коннор оказался изумительным рассказчиком, знатоком старых ирландских сказок. Его талант являлся настоящей валютой, с помощью которой он зачастую зарабатывал средства к существованию. Он рассказывал истории отцу и сестрам на ферме, товарищам на чернильной фабрике, иммигрантам в трюме старой калоши, на которой приплыл в Америку. Рассказы помогали ему получить дополнительную миску супа, шиллинг или два, койку поудобнее и даже немного жалости от жестокосердного капитана Роусона. Эти сказки ему рассказывала бабушка, пока не умерла от старости. А она слышала их от своей бабушки еще во времена Уолфа Тона,[115] сидя у очага, в котором потрескивал торф, в побеленной и обложенной дерном хижине на берегу Шеннона. А та узнала их от своей бабушки и так далее. Не прерываясь, эта цепь уводила в те далекие времена, когда все эти истории были правдой: по земле гуляли великаны, а дети сидов[116] со светящимися лицами играли в высокой сочной траве в Стране Юности.
Тенч никогда не слышал таких невероятных историй, это было глубоко забытое наследие предков. Долгие холодные зимние ночи в хижине на берегу залива были согреты сказками о прекрасной жестокой Дейрдре, дочери печалей; о Кухулине, могучем воине, наделенном волшебной силой, в одиночку сражавшемся с целыми полчищами врагов; о Финне, чья волшебная игра на скрипке заставляла мертвых подниматься из могил и весело отплясывать джигу; об Ирусане, Кошачьем Короле, который однажды показал хитрому сыну Мананнана тайную дверь к сокровищам фей, польстившись на жирную треску; об удивительном Ойсине, который пересек Западный океан на волшебном коне в поисках Златокудрой Ниам, своей призрачной любви; о Норе и Бине, устрашающих великанах, которые держат мир на своих широких, могучих плечах.
– Ведь это иссушающая, пыльная работа – держать на плечах весь мир, – говорил Коннор. – Поэтому, видишь ли, эти бедные проклятые великаны так захотели пить за тысячи тысячелетий, что – так гласит легенда – как только хоть один смертный с пинтой свежего пива в руке войдет в их темную пещеру, куда не проникают лучи солнца, и великаны почуют его, то сбросят мир, как поношенное пальто, и упадет он прямо в черное море ночи, и таким будет наш конец. Но пока что их жажда настолько сильна, что они даже не понимают, что хотят пить, и нужен по-настоящему сильный запах пива, чтобы напомнить им, чего их лишили.
Тенч признался, что понимает, как им приходится, этим великанам, – один из редких моментов, когда он выразил свое мнение. Он привык к долгому молчанию и был слишком занят, работая щипцами и сортируя раковины, поэтому говорил мало. Но болтовни молодого Коннора хватало на двоих.
Тем временем события в заливе отодвинули эти чудесные истории на задний план. Суда синдикатов теперь промышляли в богатом устрицами мелководье. Они столкнулись с сопротивлением частных ловцов, которые ответили на незаконное вторжение ружьями, кольтами и легкой артиллерией, укрываясь в земляных и деревянных укреплениях при входе в рукава залива.
В декабре пушечный огонь защитников мелководья послал шлюп «Мари Домбовски» на глубину шестидесяти футов недалеко от Саттерс-Рич. Вместе с судном утонули четверо пэдди, запертых в носовом кубрике. Синдикаты в ответ на это за один день потопили шесть каноэ. Потом у судна «Николсон Сойер» картечью снесло мачты, убив капитана и помощника. Их смерть встревожила попыхивавших сигарами магнатов в Балтиморе сильнее, чем смерть тысяч пэдди. В отеле Конгресса в Кейп-Мей, штат Нью-Джерси, состоялось собрание, на котором синдикаты единодушно проголосовали за продолжение решительных действий против частных ловцов, за борьбу с тем, что газеты, принадлежавшие магнатам, называли «анархией в заливе».
К концу февраля большинство судов синдикатов имели на вооружении пулеметы Гатлинга, приобретенные у армии. Команды были укомплектованы хорошими стрелками – негодяями, набранными в трущобах северных городов, в том числе в Нью-Йорке. Хотя формально закон был на стороне частных ловцов, правительство бездействовало, отказываясь следить за соблюдением существующих договоренностей. «В трудные времена залив принадлежит всем», – заявил генеральный прокурор штата Виргиния. Это означало, что залив принадлежит сильнейшему. Борьба оказалась неравной: ловцов оттеснили с отмелей, где многие поколения их предков добывали свой хлеб. Богатая публика желала устриц, ей было не важно, кто достал их со дна. Ко второй неделе марта капитаны шлюпов и их головорезы потопили шестьдесят каноэ, погибли двадцать семь человек.
Тенч Дойл оказался неизбежно втянут в эту жестокую борьбу. Так же неизбежно его дружба с Коннором Малоуном пошла на убыль. Сохранить дружбу между мужчинами старше определенного возраста – задача не из легких. Мужская гордость, количество выпитого, соревновательный импульс – все играет роль.
Однажды – это случилось в первую неделю марта – на рассвете туманного утра Тенч повел «Без имени» за устрицами. Коннор занял свое привычное место у румпеля. Они дошли до бухты Брауна – давно облюбованной Дойлами устричной отмели. Вдруг из тумана показался неясный силуэт: чернобокий шлюп синдиката Уорда тянул сеть по мелководью. На его мачтах в серой дымке тумана все еще горели желтые фонари, треск лебедки громким эхом отдавался в тишине.
– Эти ублюдки были здесь всю ночь, – прошептал Тенч. – Отмели по закону принадлежат ловцам, черт возьми, а не этим сукиным сынам! – Он поднял тяжелую пушку для охоты на уток и установил ее на носу, вставил запал, заполнил дуло острыми раковинами устриц и накрыл это нескладное орудие парусиной.
– Что ты собираешься делать? – срывающимся голосом спросил Коннор. – Не сходи с ума, Дойл!
Тенч обернулся к позеленевшему от страха ирландцу.
– Пригни голову, парень, – сказал он, ухмыляясь. – Этим пиратам теперь будет что вспомнить.
У чесапикских каноэ – низкая посадка и плавный ход, а «Без имени» было к тому же одним из самых быстрых в заливе. Никем не замеченное, оно проскользнуло под планшир шлюпа. Теперь можно было разобрать название: «Саванна Келли У17». Полуголодные пэдди у лебедки замерли, когда «Без имени» вынырнуло из тумана. Капитан, большой бородатый человек, одетый в прочный парусиновый костюм, настоящий морской волк, поспешил к леерам.
115