– Мой отец всегда был неравнодушен к Ливию. – Старик закрыл книгу с глухим хлопком, присущим тяжелым фолиантам, и указал на маленькую скамеечку подле себя, заваленную бумагами.
Дойл переложил бумаги и сел.
– Вы выглядите неплохо, Фой, – сказал он. – Только все худеете. Вам нужно есть, вот что.
Фой Уиткомб покачал головой, редкие белые волосы были такими тонкими, что, казалось, парили в воздухе.
– Кожа да кости, – сказал он. – Я усыхаю перед отходом в иной мир. Святой Петр только приоткроет дверь, чтобы посмотреть, кто же так громко стучит, а я проскользну в щель, он и не заметит.
– Для вас распахнут жемчужные врата и вынесут трубы, – сказал Дойл. – Бак всегда говорил, что вы единственный честный юрист из всех, кого он знал.
Это была правда. Миллард Фой Уиткомб был, возможно, последним юристом в Америке, который свято верил в старомодное представление о том, что закон – это не какой-то извращенный компромисс между идеальным и реальным миром. Он был убежден, что правильно применяемый закон выражает божественную волю. Закон – это не обычный инструмент, который одна сторона ловко использует против другой, это священное орудие, с помощью которого совершается правосудие Божье в этом несправедливом мире.
Уиткомб беззвучно засмеялся.
– Ты всегда умел вешать лапшу на уши, Тим, – сказал он. – Ты… – Следующие слова утонули в длинном хрипе. Было слышно, как воздух выходит из разрушающегося легкого, словно из проткнутого колеса.
Через секунду вошла Флоренс с подносом чая и пинтой «Олд Грэнддэд».
– Чай для него, – сказала она Дойлу. – Виски для вас. Я знаю, как вы, Дойлы, любите выпить. – Она подтолкнула его локтем и ушла.
Дойл налил чай, плеснул себе в чашку виски и собрался закрутить крышку.
– Погоди-ка, сынок. – Уиткомб положил тонкую руку на рукав Дойла и наклонил бутылку над своей чашкой.
– Вы уверены?
– А разве теперь это имеет значение? – сказал Уиткомб, и Дойл налил ему.
Они удобно уселись, держа в руках чашки чая, разбавленного виски. Уиткомб пил маленькими глотками, делая долгие паузы. От виски его щеки покраснели и дыхание стало более скрипучим, чем раньше. Дойл с тревогой посматривал на него из-за чашки. Но Уиткомб улыбнулся и постучал костлявым пальцем по сафьяновому переплету Ливия.
– В былые времена знание Ливия и Библии являлось единственным образованием, необходимым для джентльмена. Ну и, пожалуй, немного Гомера, для тех, кому нравится поэзия.
Он замолчал и сделал глубокий шумный вдох.
– С каждым словом задыхаюсь все больше и больше, – удалось выговорить ему. – Поэтому оставлю шутки и перейду к делу.
– Хорошо, – сказал Дойл и добавил в свою чашку еще немного виски.
Уиткомб указал на старый облезлый чемоданчик, лежащий на стуле в другом конце комнаты.
– Будь любезен.
Дойл взял чемоданчик и собирался отдать его Уит-комбу, но старик махнул рукой.
– Нет, оставь себе, – сказал он. – То, что находится внутри, принадлежит только тебе. Фактически ты можешь называть это настоящим наследием Дойлов, так оно и есть. Открой.
Дойл почувствовал внезапное волнение. Он повернул замок, раздался щелчок. Внутри оказалась серая клеенка, в которую была завернута старая рукопись. Пятнадцать – двадцать толстых листов, с пятнами клякс, исписанных очень мелкими неразборчивыми буквами. По витиеватому почерку и хрупкому состоянию страниц он прикинул, что это восемнадцатый век или даже раньше. В обыкновенной папке под клеенкой была и другая рукопись, она была напечатана на тонкой бумаге совсем недавно. Дойл в недоумении посмотрел на старика.
– Что все это значит? – спросил он.
Уиткомб открыл рот, но раздался лишь длинный хрип. На секунду Дойл испугался, что он останется один на один с таинственным документом и повисшими вопросами.
– Ты держишь в руках признания Финстера Дойла, пирата, сына священника и основателя твоего рода в Америке, – наконец сказал Уиткомб. – Точнее, их фрагменты.
Дойл снова посмотрел на страницы и испытал странное головокружение, не имеющее ничего общего с виски в его чае.
– Ты спросишь, как мне в руки попал такой необычный документ, – продолжал Уиткомб, немного отдышавшись. – Как ты, возможно, знаешь, в здании суда Виккомака хранятся самые старые уголовные дела в нашей стране, начиная с тысяча шестьсот тридцать четвертого года, когда в Мэриленд прибыл Калверт[124] со своими католиками.
– Я этого не знал.
– Я делал некоторые изыскания о правах собственности, чтобы поддержать дело твоего дяди, – это было, наверное, в пятьдесят четвертом, – и наткнулся на этот документ, засунутый в какой-то мешок, в подшивке старого регистра актов на землю, относящихся к тысяча шестьсот восьмидесятым годам. «И что у нас здесь такое?» – спросил я себя. Увидев слово «Дрогеда», я тут же понял, что совершил открытие, имеющее исторический интерес.
– Дрогеда? – переспросил Дойл.
Слово звучало зловеще.
– Да, в молодости твой предок стал свидетелем ужасной осады и резни ирландцев в Дрогеде Оливером Кромвелем и его Железнобокими.
– Понятно, – сказал Дойл, но на самом деле ничего не понял.
– Не буду утомлять тебя рассказом о том, как я почти шесть месяцев распутывал эту витиеватую писанину семнадцатого века. Часть рукописи пропала, остальное было совершенно неразборчиво, страницы не пронумерованы, всё в полнейшем беспорядке. Бог мой, что это была за работа! Нельзя забывать, что эти признания были написаны в тюремной клетке, при свече, за несколько недель до того, как твоего предка вздернули на виселице в Хэмптон-Роудсе. Иногда он писал чернилами, иногда углем, макая его в воду, иногда чем-то, что очень напоминает кровь. Во всяком случае, я сразу же отдал всю эту пачкотню Баку. Как ты сам увидишь, в своем повествовании Финстер обращается к потомкам. Через несколько лет – с благословения твоего дяди, конечно, – я начал писать сокращенную версию для печати, в качестве одной из монографий Виргинского исторического общества, поэтому ты также найдешь машинописную копию с некоторыми сопутствующими примечаниями. К сожалению, незаконченную. Мне всегда не хватало времени.
– Черт, вы работали даже по воскресеньям, Фой, – сказал Дойл. – Я помню, как приходил сюда после церкви, а вы с дядей Баком часами просиживали над каким-то делом, пока я играл в саду.
– Да, приятные воспоминания, – слабо улыбнулся Уиткомб. – И выступление в высшем суде штата в защиту твоего дяди, в деле о «Веселом гольфе на Пиратском острове Дойла» против Службы национальных парков, остается одним из величайших моментов в моей жизни. – Он помолчал и сделал длинный болезненный вдох, который звучал так, словно у него в глотке застрял табак. Это усилие окончательно измотало его, лицо стало вялым, и Дойл понял, что силы старика на исходе.
– Может, мы договорим с другой раз? – сказал Дойл. – Вы уже и так много рассказали.
Уиткомб замотал головой.
– Сейчас или никогда, – сказал он таким слабым скрипучим голосом, что Дойлу пришлось нагнуться вперед, чтобы расслышать, и он оказался почти на коленях старика.
– Когда Бак узнал, что умирает, – продолжил Уиткомб, – он поручил рукопись мне, до твоего возвращения в эти края. Я запер ее в сейфе в конторе. Но когда я пересматривал документ после смерти Бака, я обнаружил, что кто-то в нем копался, – не хватало небольшой части. Немного, всего двух страниц. Но в этих двух отсутствующих страницах лежит корень твоих теперешних проблем – я имею в виду перестрелку, поджог и прочие дела, о которых пишут в газетах.
Мысли Дойла вертелись с бешеной скоростью.
– Кто мог взять эти страницы?
Уиткомб издал сухой смешок. Когда он заговорил, его голос звучал словно шепот из могилы.