Сопротивление организованной массе способен оказать лишь тот, кто так же хорошо организован в своей индивидуальности, как и сама масса. Я вполне отдаю себе отчет в том, что данное утверждение может показаться совершенно непонятным современному человеку. Средневековое представление о том, что человек – это микрокосм, отражение великого космоса в миниатюре, давно забыто, хотя в его пользу говорит само существование его мирообъемлющей и мирообусловливающей психики. Образ макрокосма не только запечатлен в его психической природе; он сам создает этот образ во все возрастающих масштабах. Он несет в себе это космическое «соответствие», с одной стороны, благодаря своему мыслящему сознанию, а с другой – благодаря наследственной, архетипической природе своих инстинктов, связывающих его с окружающей средой. Его инстинкты, однако, не только привязывают его к макрокосму; в некотором смысле они разрывают его на части, ибо желания влекут его в противоположных направлениях. В результате он пребывает в постоянном конфликте с самим собой; лишь в крайне редких случаях ему удается подчинить свою жизнь одной-единственной цели. За это, как правило, он должен дорого заплатить – а именно, подавить другие стороны своей природы. Возникает вопрос: стоит ли вообще добиваться такого рода целеустремленности, учитывая, что естественное состояние человеческой психики состоит в столкновении составляющих ее элементов и в их противоречивом поведении – то есть в определенной степени диссоциации? Буддисты называют это привязанностью к «десяти тысячам вещей». Такое состояние требует упорядочивания и синтеза.
Подобно тому, как хаотические движения толпы, заканчивающиеся взаимным разочарованием, принимают определенное направление по воле диктатора, так и индивид в своем диссоциированном состоянии нуждается в направляющем и упорядочивающем принципе. Эго-сознание хотело бы, чтобы эту роль играла его собственная воля, но упускает из виду существование мощных бессознательных факторов, которые препятствуют осуществлению его намерений. Если оно действительно стремится к цели синтеза, оно должно сначала познать природу этих факторов. Оно должно пережить их; в противном случае ему необходим нуминозный символ, который их выражает и ведет к их синтезу. Возможно, эту функцию мог бы взять на себя религиозный символ, охватывающий и репрезентирующий то, что ищет выражения в современном человеке; однако наша современная концепция христианского символа определенно на это не способна. Напротив, ужасный мировой раскол проходит как раз по владениям белого «христианина», и наше христианское мировоззрение оказалось бессильным предотвратить возрождение такого архаического социального порядка, как коммунизм.
Это не значит, что христианство обречено. Напротив, я убежден, что в сложившихся обстоятельствах устарело не само христианство, а его текущая концепция и толкование. Христианский символ – живое существо, несущее в себе семена дальнейшего развития. Он способен развиваться и дальше; только от нас зависит, сможем ли мы снова заставить себя вдуматься, причем более основательно, в христианские принципы. Для этого требуется совершенно иное отношение к индивиду, к микрокосму самости, в корне отличающееся от принятого нами сегодня. Вот почему никто не знает, какие пути открыты человеку, какой внутренний опыт он еще может приобрести и какие психические факты лежат в основе религиозного мифа. Все это окутано столь непроглядной тьмой, что нельзя понять, почему он должен этим интересоваться или достижению какой цели ему следует себя посвятить. Здесь мы абсолютно беспомощны.
Это неудивительно, поскольку практически все козыри находятся на руках у наших противников. Они могут апеллировать к большим батальонам и их сокрушительной мощи. На их стороне – политика, наука и техника. Внушительные доводы науки представляют собой наивысшую степень интеллектуальной уверенности, которой когда-либо достигал человеческий разум. Так, по крайней мере, кажется современному человеку, которого уже сто раз просвещали относительно отсталости и тьмы прошлых веков и их суеверий. То, что его учителя сами сбились с пути, сравнивая несопоставимое, не приходит ему в голову. Вдобавок, интеллектуальная élite, которой он адресует свои вопросы, почти единодушно утверждает, что то, что наука считает невозможным сегодня, было невозможно и раньше. Прежде всего, факты веры, которые могли бы дать ему немирскую точку опоры, рассматриваются в том же контексте, что и факты науки. Таким образом, когда индивид ставит под сомнение постулаты Церкви и ее представителей, которым доверено исцеление душ, ему сообщают: что принадлежность к церкви – решительно мирскому институту – более или менее de rigueur[17]; что факты веры, в которых он позволил себе усомниться, суть конкретные исторические события; что определенные ритуалы оказывают чудотворное действие и что страдания Христа опосредованно спасли его от греха и его последствий (то есть вечного проклятия). Если, имея в своем распоряжении лишь ограниченные средства, он все же начнет размышлять об этих вещах, ему придется признать, что он совершенно их не понимает и что у него остаются только две возможности: либо верить безоговорочно, либо отвергнуть их как абсолютно непостижимые.