На концерте[155] Театра гипноза, проходившем в ДК Плехановского института, «актриса» читала стихи. Казалось, актерскому мастерству она не обучена — что от нее ждать? Однако исключительный подъем творческой мощи заставил тысячный зал содрогнуться от переполнивших их чувств. Многие не сдерживали и не скрывали слез. Ощущение было такое, как будто мороз продирает по коже. Когда она закончила чтение и я ее дегипнотизировал, повисла немая пауза, вслед за которой обрушился шквал аплодисментов. Она открывает глаза — и, как в сказке, бешеный успех. Бедная девушка растерялась, амнезия стерла все предшествующие события, и если бы кто-то ей сказал, что минуту назад она была знаменитой Сарой Бернар и потрясла зал, она бы не только не поверила, но, скорее, обиделась. Пришла-то она посмотреть, как другие будут вести себя «под гипнозом», а тут триумф.
Не будь у автора цели познакомить читателей с опытами других гипнотизеров, весь оставшийся объем книги без всякого труда можно было бы заполнить красочными описаниями баталий, происходивших на сеансах Театра гипноза.
Мюнхенский историк гипноза Леопольд Лёвенфельд рассказывает об одной сенсации, которая привела его к написанию книги (Лёвенфельд, 1909) и к чтению лекций на тему «Сомнамбулизм и искусство». Что же это за сенсация? В конце февраля 1904 года в Мюнхен по приглашению известного невропатолога барона Альберта фон Шренк-Нотцинга из Парижа приехала г-жа Мадлен Г. в сопровождении гипнотизера Магнена. 30-летняя Мадлен — жена небогатого парижского негоцианта, мать двоих детей. Она поет и играет на рояле, но ее музыкальные способности в бодрствовании не выходят за порог дилетантства, то же самое можно сказать о ее хореографических способностях. Однако стоило Магнену погрузить Мадлен в гипносомнамбулизм, как происходило чудесное преображение.
С первого выступления Мадлен привлекла внимание баварцев. О ее феерических представлениях ходили легенды: она колдунья и действует на зрителей особыми чарами, от которых все приходят в необыкновенное волнение. Очевидцы рассказывали, что действительность превосходила самое рискованное воображение. Всякий раз, лишь выйдя на сцену и заслышав первые звуки музыки, Мадлен погружалась в гипносомнамбулизм и полностью преображалась. Ее лицо, все ее тело от каждого звука начинало откровенно-чувственно трепетать, приходить в экстаз. Создавалось впечатление, что ее душа обнажена, а музыка физически задевает эрогенные зоны души. Среди публики были такие, кто, наблюдая за танцующей, ощущал неловкость, им казалось, будто они подглядывают через замочную скважину за интимными уголками ее души. У других мимика и движения танцовщицы вызывали эротические фантазии. Но не было никого, кто бы не пленился ее танцем.
Кроме таланта в танцевальном искусстве в ней просыпался огромной силы драматический талант. Когда она читала стихи или прозу, публику пронзала молния, душили слезы, комок подкатывал к горлу. Лёвенфельд пишет: «Как свидетельствуют наши наиболее выдающиеся художники, они получили благодаря сеансам Мадлен не только высокоэстетическое наслаждение, но и ценный источник художественного вдохновения. Драматические артисты к искусству Мадлен отнеслись с громадным интересом. Благодаря Мадлен взаимоотношение гипносомнамбулизма и искусства стало предметом особого интереса и изучения» (Лёвенфельд, 1909).
Ценители искусства были единодушны в том, что не было в истории такого артиста, который бы с такой ошеломляющей выразительностью передавал свои чувства. Высокое искусство, демонстрируемое Мадлен, объяснялось тем, что она во время выступления находилась в состоянии гипносомнамбулизма. Вне его она ничем не выделялась среди других.
В заключение заметим, что описывать гипносомнамбулические галлюцинации — это описывать все формы, которые принимает кусок глины под руками скульптора. Нет чувства, которое под влиянием всемогущего внушения не подвергалось бы разнообразным иллюзиям. Одновременно с этим не лишним будет подчеркнуть, что все перечисленные феномены суть лишь общие прописи гипносомнамбулизма.