Ночные кутилы маленькими группами и большими компаниями возвращались домой; пьяные, остановившись, блевали в канаву. Возле солнечных часов на обычном месте крутились подпольные адвокаты, проворные и жуликоватые. Собирались зеваки, которые целыми днями ничего не делают, допоздна толкутся на Форуме и чем живут — непонятно. Потом появился и другой народ, который оживляет и расцвечивает площадь: маклеры, барышники, известные ростовщики, торговцы, с зевотой открывавшие лавки. Уличный мальчишка перед скульптурой волчицы продавал серные спички. А менялы, контрабандисты и банкиры, коренастые римляне или щуплые иудеи громко болтали, усевшись на каменные скамьи под арками своих лавочек.
Воздух звенел от привычных звуков. Благоухание и зловоние спорили друг с другом, запах спелых яблок и фиников примешивался к вони рыбного рынка и нестойким ароматам парфюмерных лавок. Сенека самозабвенно прислушивался к шуму, вбирал в себя разные запахи и в это благословенное осеннее утро, горестное и счастливое, упивался прелестью быстротечной жизни.
Но вскоре он прибавил шагу, отчетливо уловив в отдалении звон колокола, возвестивший, что ворота в термы открыты.
Когда он проходил мимо храма Кастора, ноги его вдруг приросли к земле.
Он не спускал глаз со стены дома. Там, среди разных каракулей, которыми обычно испещрены стены Рима, рядом с высеченными на бронзовых дощечках новыми статьями законов и объявлениями о сдаче комнат, среди скабрезных слов и рисунков кто-то вывел красным мелом двустишье:
По лицу Сенеки промелькнула удивленная улыбка. Потом, став серьезным, он неодобрительно покачал головой. Словно подумав: «Ай-ай, до чего мы докатились!»
Три месяца не был он в Риме. С людьми не встречался, понятия не имел, что произошло. Неужели все кругом знают? Но как просочились слухи? Просто невероятно.
Народ любил Нерона. Император щедро раздавал хлеб, снизил налоги, устраивал гладиаторские игры. Назначил обедневшим патрициям пожизненную ренту. Все убедились, что после Калигулы и Клавдия на трон сел хороший правитель. И на Форуме поговаривали, что молодой император даже двум разбойникам не хотел утверждать смертный приговор и, когда перед ним положили указ, вздохнул, словно жалея о том, что умеет писать. Недовольства не чувствовалось. Немногие семьи республиканцев, где были еще живы воспоминания о старых временах, смирились или перебрались в свои провинциальные поместья.
Сенека был поражен. Он поспешил в термы, чтобы поговорить с друзьями. Стоявший в дверях привратник в одежде абрикосового цвета впустил Сенеку, потом раздевальщик, подбежав, снял с него тогу.
Молодой араб сунул ему в руку «Акта диурна», ежедневную официальную газету, которую философ с жадным интересом стал читать. Императрица Агриппина принимает сегодня четырех сенаторов. О Нероне ни слова. Протокол заседания сената. Много бракосочетаний, но еще больше разводов. Драка двух франтов на Марсовом поле из-за известной гетеры. Театральные сплетни о Парисе и, наконец, большая статья о Зодике, знаменитом поэте. Сенека отбросил газету в сторону.
Вокруг был страшный шум и толчея. В термах мылось около трех тысяч человек. Слышалось фырканье кранов и душей, плеск воды, визг злившегося в тесных трубах пара. В отдалении, где-то наверху, звучали флейты. Играл здешний оркестр. Уже начался утренний концерт.
По узким галереям, вдоль и поперек пересекавшим здание, сновали слуги; банщики несли посетителям их одежду, яркие туники, или — в столовую — чаши и дымящиеся блюда. В кухне уже горел огонь, повара жарили, парили.
— Закажешь что-нибудь? — спросил слуга, провожавший Сенеку в раздевальню.
— Нет, — рассеянно покачал тот головой.
Неподалеку кондитер торговал пирожными.
Раздевшись, Сенека голый, опираясь на трость, пошел в баню.
Он искал своего племянника, поэта Лукана, приходившего сюда обычно в это время, и знакомых, у которых можно кое-что разузнать.
В первом зале, без крыши, под утренним небом открывался холодный бассейн с темно-зеленой водой, где поблескивали белые молодые тела. Там плавали готовящиеся к состязаниям атлеты; они скользили под водой с открытыми глазами и только иногда на минуту высовывали наружу кудрявые головы, чтобы набрать воздух в могучие легкие. Когда они вылезали из бассейна и присаживались на скамьи, на их коже сверкали капельки воды, и казалось, юноши плачут, по их лицам катятся слезы. Сенека долго, как завороженный, смотрел на них, но своих друзей там не обнаружил.
Через полукруглый зал он прошел в мыльню. В ваннах лениво плескались разморенные посетители, и на каменных скамьях массажисты и умастители, рабы-евнухи грубыми рукавицами растирали маслами их влажную кожу. Лукан, как видно, и здесь уже побывал. Сенека заглянул в парильню. Он ничего не видел в облаках пара. Голые люди кашляли, хохотали, кричали что-то непонятное. Наконец он поднялся на верхний этаж и в углу зала отыскал своих друзей.
Лукан уже выкупался. С растрепанными черными волосами, в ярко-красном одеянии, стоял он возле диванов и беседовал с певцом Менекратом и своим поклонником Латином. Латин, восторженный и назойливый юнец, который промотал все отцовское состояние и теперь ютился на чердаке, всегда увивался вокруг известных поэтов.
— Приветствую сочинителей! — с шутливым почтением воскликнул Сенека.
К нему подбежал Лукан. Дважды поцеловал его в губы.
Когда-то Сенека был первым его покровителем. Он открыл исключительные способности в мальчике, когда тот еще учился в Афинах, и выписал его в Рим, где со временем Лукан заслужил доверие и благосклонность императора. Благодаря этому он стал вскоре квестором[13]. Своими стихами, остроумными выступлениями в театре завоевал успех и среди поэтов, и среди женщин. Его считали самым выдающимся из современных латинских поэтов. За поэму «Орфей» он получил недавно литературную премию. Лукан сиял безмерным самодовольством.
— Наконец-то мы встретились, — сказал он и еще раз поцеловал Сенеку.
Лукан был видный, статный мужчина. Он родился в Кордубе, в Андалузии, и в его жилах, как и у Сенеки, текла горячая испанская кровь.
Над его кудрявой головой часами трудились парикмахеры; маникюры щеточкой чистили ногти, и он не жалел на себя духов и помады, так что от него исходил всегда приятный аромат.
— Не буду мешать вам, продолжайте, — сказал Сенека, который запыхался, поднимаясь по лестнице, и прилег на ложе; взяв лежавшую поблизости книгу из библиотеки терм, он стал ее перелистывать.
Увлеченный спором, Лукан обратился к Менекрату и Латину:
— Вчера я тоже просматривал стихи, но больше двух строк не осилил. Теперь уже невозможно это читать.
— Надеюсь, не обо мне речь, — заметил Сенека.
— Нет, нет, о Вергилии, — со смехом ответили ему.
— Ну, это твой конек, — улыбнулся Сенека и закрыл глаза.
— Разве я не прав? — горячился Лукан. — У него нет ни одного живого слова. Трескучие фразы, бездушная официальная поэзия. Он устарел. Но пока еще не смеют в этом признаться.
— Четвертая песня, быть может, еще кое-чего стоит, — с почтительной дрожью в голосе вставил Латин.
— О любви Дидоны? — спросил Лукан.
— И «Буколики», — добавил Менекрат. — Потом Вергилий писал: «Волна нежней, чем сон». Красиво!
— В нем есть что-то идиллическое, целомудренное, наивное, — пыжился Латин.
— Старая дева мужского пола, — сказал Лукан. — Беззубый стыдливый старец, заходящийся от припадков смеха; он шепелявит и сосет мизинец. Ох, терпеть его не могу.
— Мне нравятся строки о луне, — продолжал Латин.
— Как же, он обожает луну, покровительницу воров, — парировал Лукан. — Ведь он сам был литературным вором.