Долго не спускали они друг с друга глаз.
Нерон смотрел на престолонаследника, у которого отнял все, что можно, — корону, счастье, на юношу, который ничего не хотел и оказывал сопротивление тому, кто все хотел, на страдальца, испытывающего муки более тяжкие, чем в ссылке, на поэта, божьего молчальника, красноречивого немого, который устало откинулся на спинку стула, и чем больше у него отнимали, тем богаче, непостижимей, загадочней становился. Стремись он хоть к чему-нибудь, — и можно было бы подобрать к нему ключ. А так он неуловим, как ветер.
В императорском саду садилось солнце. Несколько лучиков, пробившись сквозь листву, волшебным светом увенчали голову Британика, с неземным величием восседавшего в темном зале. На лбу его сверкал золотой венец, и сорвать его было невозможно.
Некоторое время Нерон терпеливо взирал на брата. Потом решительно подошел к нему. Заслонил струившийся из окна свет.
Тогда лицо Британика померкло. Как будто сгорело, растаяло в воздухе.
Его закрыла тень, отбрасываемая императором.
Глава двенадцатая
Врачи у постели больного
Нерон вышел в сад.
Вечера обычно проводил он здесь, у фонтана, который орошал воздух прохладной белой водяной пылью и своим шумом навевал мечты на размягченную его душу.
Он видел оттуда Эсквилинский холм, где не так давно был некрополь для бедняков, запущенное, беспорядочное кладбище, где рабов хоронили в открытые общие могилы, отравлявшие своим зловонием в жаркие дни весь Рим. Так как малярия уносила массу людей и ничуть не помогали алтари, воздвигнутые в честь бога лихорадки, Меценат решил разбить на месте кладбища сады. Теперь там резвились дети, гоняли треугольный мяч, с криком бросали железный обруч, девочки среди кустов играли в прятки.
Плодородной почве пошло на пользу, что ее целый век не возделывали. Сменявшие друг друга поколения удобрили землю, буйно росли повсюду всевозможные кустарники и цветы. Садовники не успевали пропалывать клумбы и подрезать кусты. Толстые лозы стелились по земле, вьюнки обвивали колонны, ползучие растения нескромно раскрывали свои чашечки-колокольчики на руках и ногах мраморных богов. Листва хранила сокровища ушедших жизней, и на зеленом газоне сверкали яркими красками рубины, аметисты, топазы.
К вечеру аромат становился таким дурманящим, что у посетителей садов кружилась голова. Лилии своими обильными и тяжелыми, как у людей, испарениями отравляли воздух. По ночам на нечистой горе видели даже колдуний. Они приходили туда босые, в черных платьях с подоткнутым подолом и, найдя заброшенные могилы, приносили в жертву козлиную кровь, длинными когтями рыли ямки в поисках редкой волшебной травы, из которой сварили когда-то для императора Калигулы зелье, лишившее его разума. Мирты, пальмы стояли на страже тишины. То тут, то там, как неугасимые красные светильники, алели розы.
Император развалился на стуле. Как обычно, готовясь к работе, он смотрел на пышное это цветение и слушал шум фонтана, чтобы почерпнуть вдохновение из мерного шума воды и войти в ритм ее музыки. Он обдумывал некоторые акты своей будущей драмы. Но работа не клеилась. Мысли путались, и его лихорадило. Ничего не шло на ум. Он не видел образов и не слышал ничего, кроме голоса Британика.
До сих пор не мог он понять, что произошло между ними в зале. Несомненно, он никогда еще не вступал в такое жестокое единоборство. Мысленно он продолжал спорить со своим невидимым противником; делал выпады, чтобы обезоружить его. Дрожал всем телом, хотя не помнил уже, что говорил ему брат.
Он без аппетита поужинал и потом под предлогом усталости отослал учителя музыки Терпна.
И на следующий день Терпн понапрасну к нему приходил. Старый грек, который постоянно был пьян и протрезвлялся, лишь когда брал в руки кифару, советовал императору для бодрости духа пить понемногу вино. Ставил себя в пример. Он, мол, пьет с утра до вечера и только благодаря этому может играть на кифаре, из-под каждого пальца его льется музыка. Нерон попробовал, но ему не помогло. Он окончательно потерял охоту писать, а самочувствие его не улучшилось, а ухудшилось.
Затем, в один прекрасный день, он решил, что на самом деле болен, тяжело болен, и эта мысль потрясла его, так как никогда еще не страдал он ни одним недугом и здоровый его организм стойко переносил все потрясения. К кому обратиться за помощью? В богов он не верил, в дружеской компании оскорблял их едкими шутками. Не доверял также врачам, пособникам богов. В начале своего правления он, правда, открыл на Эсквилинском холме медицинскую школу и назначил придворным врачом последователя Гиппократа, Андромаха, который с учениками осматривал в городе больных. Но Нерон считал все это лишь смешным фокусничеством.
Сами врачи постоянно враждовали друг с другом. Методисты, которые всякое заболевание приписывали воздействию вредных соков и лечили диетой, горячей или холодной водой, ненавидели новую школу Афинея, уроженца киликийского города Атталия, учившего, что самое главное — душа и прежде всего надо лечить душу, тогда исцелится и тело. Последние, так называемые пневматики, в свою очередь, считали методистов знахарями. Нерон потешался над теми и другими.
Когда муки императора стали невыносимы, он решил обратиться к представителям новой школы, в которой видел возрождение древней магии.
На закате республики для колдунов настали черные дни. Из Этрурии и Фессалии тысячами изгоняли магов, которые поражали головней пшеничные колосья, передвигали здания и с помощью Гекаты даже луну заманили однажды на землю. Потом император Калигула, снова возведя чародейство в науку, помирился со жрецами, восстановил права гаруспиков[18] и авгуров[19]. Нерон не преследовал их. Сотнями жили в Риме чародеи-врачеватели: египтяне, персы, греки, которые лечили прикосновением руки и магическими заклинаниями, а также усыпляли больных парами, чтобы те во сне узнали от Эскулапа тайну своего исцеления.
Нерон считал себя бесноватым и одержимым. В муках метался он на кровати. Не мог думать ни о чем, кроме разговора в зале. Судорога сводила его тело.
— Может быть, я эпилептик? — спросил он мага Симона, египетского врача, верховного жреца Изиды[20], познавшего все тайны папирусов, вавилонских, ассирийских, арабских священных книг и рукописей. — Иногда у меня вроде кружится голова, рот наполняется пеной. — И, обеспокоенный, он высунул язык.
Маг осмотрел его. Лицо у Нерона было полное, глаза незамутненные. Он не нашел у него падучей.
Зато голову долго ощупывал. По его мнению, там, только неизвестно, в какой клетке, гнездился злой дух, не дававший императору спать и думать. Особое подозрение внушали магу шестнадцатая и семнадцатая клетки. Голова, по учению египетских врачей, делилась на тридцать две клетки.
— Твои глаза открывает Пта[21], рот — Шакти[22], — произнес Симон древнее магическое заклинание. — Изида умерщвляет зародыш гниения. Чувствуешь?
— Да, но у меня по-прежнему дурные мысли, — сказал Нерон.
— Тогда сплюнь сейчас же на пол. Все пройдет. Со слюной уходят дурные мысли. Теперь тебе лучше?
— Чуть-чуть.
Император почувствовал некоторое облегчение.
Маг Симон посоветовал ему прикладывать к груди сухой коровий помет, который в Египте почитали святыней, исцеляющей душу.
— Один перс полагал, что духи Аримана[23] вселились в императора, и во время моления видел, как из него вылетел большой дракон.
Эфесский врач Бальбул, чтобы слегка очистить кровь, давал ему жевать листья боярышника.
Нерон послушно следовал всем советам. Но когда однажды от возбуждения не мог найти себе места, он позвал пневматика Афинея.
Тихий длиннобородый грек вошел в комнату с улыбкой. Добродушно приветствовал императора. Потом улыбка исчезла с его лица. Он грозно выпрямился.
— Стой спокойно, — сказал он.
Император, словно парализованный, замер в неподвижности.