Детей у нее не было. Во время луперкалий[25], когда бесплодных женщин стегают кнутами, император приказал вывести Октавию на улицу и сам верховный жрец притронулся кнутом к ее пояснице. Но это не помогло.
— Бесплодная, — говорил император, — и меня делает бесплодным.
Нерон пока еще не слишком хорошо знал женщин, только их пресные поцелуи и однообразные объятия. Он был уверен, что его талант, стремление к славе губит Октавия, от ее холодности и во дворце стынет воздух, и в нем самом гаснет пламя. Неудовлетворенная душа императора рвалась к радости. Он мечтал о любви, расплавляющей в человеке то, что иначе нельзя расплавить, об усталости разгоряченных тел, сердечном жаре, рождающем поэтическое вдохновение. Чего ждать от Октавии? Он с презрением махнул рукой.
Зодик и Фанний тоже без конца толковали о любви, но Нерону они уже наскучили. Поэты повторялись и явно вымогали у него деньги.
Он стремился к другому обществу. Хотел, чтобы его развлекали, веселили нарядные, остроумные юноши. Грек Эпафродит, секретарь императора, искусно подобрал общество, где разные люди, как в отменном меню, успешно дополняли друг друга. Любимец римских женщин Парис олицетворял успех, писец Дорифор — красоту, неотесанный моряк Аникет, прежний воспитатель Нерона, — грубое мужество. Сенецион умел хорошо пить, Коссин — рассказывать анекдоты, Анней Серен, родственник Сенеки, выступал в роли слушателя. Он был тихоня, незаменимый во всякой компании, принятый всюду благодаря своей самоотверженной преданности и необыкновенной лености. Шутку как бы олицетворял Отон, милый ветреник и волокита, с искрометным остроумием расписывавший приключения, пережитые им в двух частях света.
Среди них император чувствовал себя прекрасно. Ему легко было в окружении новых друзей, благодаря их приятным манерам время летело незаметно, и они не плели интриг, как писатели. Поэтому жизнь казалась ему теперь сносной. Особенно любил он квестора Отона, потомка знатной консульской семьи, который сорил деньгами, не знал философии, но был таким эпикурейцем, что превзошел даже самого основателя этой школы. С его пунцовых губ не сходила сытая улыбка. Он повторял двусмысленные шутки, которые слышал в театре от мимов. Ел и пил в меру, но в любви был ненасытен. Императора он просто обворожил, посвятив в свои альковные тайны, перечислив любовниц, молоденьких девушек и зрелых матрон, почтенных сенаторш и булочниц, сапожниц, чьи мужья-рогоносцы с простодушной невинностью ни о чем не подозревали.
Однажды Эпафродит привел с собой женщин. После пира, когда гости разлеглись на подушках, перед ними прошли прославленные красавицы. Известные гетеры и женщины из знатных патрицианских семей, получившие тайное приглашение. Нерон равнодушно смотрел на них, а потом бросил взгляд на сидевшую в углу рабыню; она не была ни печальной, ни веселой, не стремилась понравиться, как прочие женщины, добивавшиеся его благосклонности, а безучастно уставилась в пространство. От нее, словно от плодородной земли, веяло покоем.
Он поманил рабыню к себе. В ее объятиях ощутил блаженную страсть, которая, как хлеб, насыщала и, как вода, утоляла жажду. Возвратившись домой, он взглянул на Октавию и с удовлетворением подумал, что она беспредельно унижена. Но другие радости были ему недоступны. Женщины занимали его, лишь пока он их видел, а потом тут же забывались. Пытаясь думать о них, он чувствовал лишь одно: хорошо, что они есть, — но не больше. У этой страсти было только приятное настоящее. Ни прошлого, ни будущего.
— Неужели это любовь? — спросил он Эпафродита. — Где же окрыляющие слова? Почему я не стенаю и не пою, как другие поэты?
Снова проводил он время среди друзей, которые устали уже его развлекать. Он боялся остаться один. Насколько прежде любил одиночество, настолько теперь боялся его, жаждал непрерывно слышать чей-нибудь голос — в страхе перед тишиной.
И Эпафродиту приходилось доводить его до постели и разговаривать с ним, пока он не засыпал.
Глава пятнадцатая
Женщина в зрительном зале
Часто бывал он в театре.
Как-то вечером отправился с Эпафродитом и Парисом в театр Марцелла. Занял там левую ложу, близкую к сцене, возле орхестры[26].
Театр был битком набит. Три огромных яруса заполнены людьми. Вскормленными молоком волчицы, крепкоголовыми римлянами, с нечесаными черными жесткими, как щетина, волосами. При появлении императора они вскочили; в знак приветствия вытянув вперед руки, выкрикивали его имя. Среди этого волчьего воя Нерон стоял счастливый и гордый, потом простер руку к галерке. Тогда крик возобновился с новой силой. Такая честь выпадала только Вергилию. Опустив решетку в ложе, Нерон лег на диван. Парис и Эпафродит сели возле него.
В театре играли всякие пестрые сценки, время больших трагедий уже миновало. Это были отрывки из фарсов, сочиненных на потеху народу, песенки в сопровождении флейты и непристойные пантомимы. Теперь только это нравилось публике.
Началось представление.
На просцениум вышли два актера. Один изображал толстого, другой — тонкого. Весьма плоско высмеивали они друг друга, показывали язык. Под конец подрались.
Галерка неистовствовала, театр сотрясался от хохота.
— Скучно, вечно одно и то же, — сказал Нерон. — Что еще будет?
Не игравший в тот вечер Парис давал разъяснения:
— Ничего интересного, как видно, ждать не приходится. Антиох и Терпн сыграют на кифаре и споют. У них примерно одинаковое число поклонников. Но и те и другие не сплочены. Слышишь?
Антиох вышел на сцену, и сразу раздались рукоплескания и свист. Его поклонники и противники вступили в борьбу. Но и рукоплескания и свист вскоре замолкли. Наступила тишина.
— А потом?
— Потом пантомима. И наконец Паммен. Он уже не в счет. Бедняга не вылезает от зубного врача, каждый день теряет по зубу.
Декорации пантомимы изображали гору и речку. Им похлопали зрители. Сюжет развивался по обычному шаблону. Появилась Венера, потом вулкан, с головы до ног в доспехах, и на потеху черни стал щипать голую богиню. Отвернувшись от сцены, Нерон поднял решетку ложи и стал разглядывать публику.
Он видел перед собой Рим, город варваров, которым бы только гоготать. В полукруглом зрительном зале теснились потные люди, кое-где вперемежку мужчины и женщины, девушки без всякого стеснения рука об руку с солдатами.
Под ложей в ряду, где сидели всадники, он обратил внимание на одну женщину. Она как будто смотрела на императорскую ложу.
— Кто это? — обратился Нерон к Парису.
— Неужели не знаешь? — прошептал Парис. — Каждый вечер бывает она в театре. Поппея Сабина.
— Жена Отона? — спросил Нерон.
Женщина, должно быть, почувствовала, что о ней говорят. Отвернувшись, сразу устремила взгляд на сцену.
Прозрачная вуаль, опущенная на лицо, оставляла открытым только подвижный рот с капризным изломом губ.
— Поппея, — повторил ее имя Нерон, — Поппея значит кукла. Маленькая куколка. Как странно!
Он не спускал с нее глаз. От равномерного дыхания плавно вздымалась ее округлая, сонная грудь. Поппея была небольшого роста, с хрупким нежным подбородком, бессильно опущенными руками. Ее красота действовала на Нерона, как какой-то горький незнакомый аромат. Волосы Поппеи не отличались густотой. Янтарно-желтые, словно страдающие и печальные. Совершенно неестественные.
— Она как будто спит, — заметил император, — или больна чем-то.
— Ее мать любила актера, — сказал Парис, — и из-за него покончила жизнь самоубийством. Это была известная красавица. Весь Рим восхищался ею.
Тут женщина повернулась к ним. Откинула вдруг вуаль. Двусмысленным, чувственным жестом. Показала свое лицо.
— Она всегда такая бледная? — спросил Нерон.
Лицу ее подлинное очарование придает тонкий милый носик и те несовершенства, которые в отдельности кажутся изъянами, но вместе составляют удивительную непроницаемую тайну. С Поппеи не вылепить статуи, а художнику не написать ее портрета. Такая она изменчивая и неуловимая. Нерон долго смотрит на ее рот и видит: он не капризный, а просящий, может быть, даже угрожающий. Очень маленькое расстояние между губами и носом. Низкий лоб возбуждает смутное желание. Глаза серые, в них дремлют неясные мечты. В кости узка, и благодаря этому пропорции тела изящны.