Но Поппея отступает.
— Нет. Императрица выше меня. Внучка или дочь бога. Не знаю.
— Не надо об этом.
— Она для тебя супруга и мать.
— Прямо мать Гракхов[27]. Бездетная, — смеется Нерон.
— Но величественная. Погляди, во мне нет ни капли величия.
— Ох, как я ненавижу величие. Тоскливое величие.
— Ты клевещешь на императрицу, — равнодушно говорит Поппея, — она могла бы сделать тебя счастливым.
— Но я не желаю быть счастливым, понимаешь? Если я счастлив, значит, я несчастлив. Слышала притчу о греческом поэте? Поэт был болен, хирел с каждым днем, лишался сна, аппетита. Тогда он обратился к одному известному врачу. Тот его вылечил. Поэт стал и есть и спать, только писать стихи разучился. Тогда несчастный, прибежав к врачу, сказал ему: «Ты вернул мне здоровье и отнял у меня поэтический дар, убийца».
— И что сделал поэт?
— Убил врача, — тяжело дыша, отвечал Нерон.
— А что такое счастье?
— Вот это, — печально говорит император.
— То, что мы не можем любить друг друга?
— Не знаю, пожалуй, да. Когда тебя здесь нет, ты все равно здесь. Ни на минуту не покидаешь меня. Всегда со мной. Вечно. Обрекаешь меня на голод — и голодом поддерживаешь мои силы; протягивая пустую чашу, поишь из нее; не целуешь, а опаляешь мой рот. Тобой невозможно насытиться. Несуществующим нельзя насытиться.
Поппея слушает его. Поднимает умную змеиную голову. Затем говорит решительно, с почтением:
— Ты артист, поэт.
— Да, — соглашается Нерон, как лунатик, который, пробудившись на мгновение от тяжелого сна, не понимает, куда попал; потом, снова закрыв глаза, продолжает идти по краю бездны. — Но давно уже я не пел.
— Спой что-нибудь.
Достав кифару, Нерон перебирает струны. Раздаются глухие, нестройные звуки.
Но Поппея, безукоризненный музыкант, продолжает играть на его теле, этом божественном инструменте.
— Последнее время ты ничего не писал?
— Нет.
— Забросил поэзию. Жаль. Несколько твоих песен я знаю наизусть. У тебя много врагов.
— Много, — хриплым голосом вторит Нерон и садится, бросив кифару на стол. — Все враги.
— Конечно. Художники завистливы, стремятся навредить друг другу. Как допускаешь ты это: твое пение, стихи почти неизвестны, — до сих пор скрываешь от людей свое искусство, прячешься, нигде не выступаешь.
— Да.
— Круг твоих домашних слушателей узок, и, знаю, они не из лучших. Если бы мы, все мы, много, много тысяч людей, могли когда-нибудь увидеть и услышать тебя! Артист не должен довольствоваться окружением своих близких. Императрица, правда, любит музыку.
— Она? Нет, не любит.
— Странно, — роняет Поппея. — Разве она не любит флейту?
— Нет. Почему ты спрашиваешь?
— Так просто. Я только слыхала об этом. Знаешь, всякое говорят.
— Что же именно?
— Оставим этот разговор, — отступает Поппея.
— Но теперь я хочу знать, — настаивает встревоженный Нерон.
— Для нее как будто играет один флейтист. Тайно. Но это, наверно, лишь слухи.
— Кто он?
— Забыла его имя. Погоди. Кажется, его зовут Эвкер.
— Эвкер, — повторяет император. — Да, флейтист. Молодой египтянин.
— Он, — кивает Поппея.
— По ночам обычно играет на флейте. Возле императорских садов. Не давал раньше мне спать... Под ее окном.
— Говорят, он еще совсем мальчик, — добавляет Поппея и заводит разговор о другом.
Она собирается уходить. Нерон протягивает ей нитку жемчуга.
— Нет, я не ношу жемчуга, — отказывается Поппея и небрежно возвращает ожерелье, словно это дешевая безделушка.
— Что тебе подарить?
— Себя, — говорит вдруг она.
— Аспазия, Фрина, Лаиса[28]! — в неистовстве восклицает Нерон.
— Поэт! — выскальзывая из его рук, шепчет Поппея.
Вуаль опускается на лицо, она уходит. Ее ждет Отон. Оба довольны, но Отон продолжает ревновать жену, потому что деньги у него на исходе и квесторская должность не приносит больших доходов. Пока еще нельзя принимать от императора подарков — ни жемчуга, ни золота. Глупо рисковать будущим. Отона ждет, по крайней мере, назначение наместником в провинцию. Поппею нечто иное. Более значительное.
В тот же вечер в комнаты Октавии ворвались солдаты. Преторианцы взялись за дело. Допрос велся на скорую руку при свете факелов. Эвкер все отрицал и плакал; с оковами на руках отвели его в тюрьму. Служанки императрицы ни в чем не признались. Дерзко возражали солдатам, плевали им в лицо, когда, оклеветав императрицу, они пытались вырвать у нее ложное показание. Октавия на вопросы не отвечала. Не могла объяснить, почему много плакала последнее время, слезы ее приписывали любовным огорчениям. Тогда Нерон решил сослать ее. Утром под солдатским конвоем ее увезли в Кампанию.
Поппея уехала путешествовать. Она послала к императору Алитира с коротким письмом, где рекомендовала его как старого знакомого, замечательного артиста, который своими простыми испытанными приемами обучил уже сотни людей всем тайнам искусства. Система его в самом деле оказалась очень простой. Алитир приходил в восторг от исполнения Нерона, не поправлял его ошибок, ругал никчемные методы своего предшественника, которого называл старым пьяницей. Император сразу полюбил Алитира и прогнал Терпна.
Алитир известил Поппею о последних событиях. И она вернулась в Рим.
Накануне вечером начала готовиться. Чтобы руки стали матово-белыми, намазала их крокодиловой слюной, перед сном покрыла лицо мазью, состав которой узнала от матери, — тонкой смесью вареного ячменя и оливкового масла. На рассвете умылась парным молоком. Потом приняла ванну. Рабыни лебяжьими пуховками осушили ее тело, почистили щеточкой ногти, пластинками из слоновой кости отполировали язык, чтобы он был бархатистый и нежный. Веселая, отправилась она на носилках в императорский дворец.
— Дочь древних царей, император любит тебя, — величественным театральным жестом приветствовал ее Нерон.
— Я люблю не его, а тебя, — значительно проговорила она.
— Из-за тебя мне пришлось страдать, — вздохнул император.
— Я хотела, чтобы ты страдал. Из-за меня, поэт, или по иной причине. Дарю тебе свой рот, кровавый рот. Я твоя.
Они поцеловались так, что перехватило дыхание.
Поппея оторвалась от его губ. Потом, взяв поэта за руку, просто, уже без всякого стеснения повела его вниз по мраморной лестнице. В императорские сады.
Глава семнадцатая
День молчания
Рим, огромный шумный город, не знает покоя.
Крикливое чудо света, не ведающее усталости, всегда в движении; с утра до ночи бурлит там жизнь, слагающаяся из человеческих голосов, лязга металла, стука инструментов.
Шум оживает на рассвете, когда пекарь, переходя от дома к дому, продает свежие булочки и молочник своей утренней песней будит всех сонь. Тогда люди начинают ворочаться в постелях. Просыпаются жмущиеся к подножию холма лачуги, затерянные в тучах пыли домишки с ветхими грязными лестницами, где бедняки спят в клоповых кроватях с женами и пятью-шестью детьми, а на завтрак едят один кислый ячменный хлеб.
Какая кутерьма на улицах! В мастерских кипит работа. Молотки, долота, пилы состязаются между собой. Чуть не задавив раба, бранятся возницы; подростки и будущие гладиаторы борются возле школ; цирюльники с поклоном, хитроумными затеями заманивают прохожих; в кабачке вопит посетитель, которому расквасили нос, и ржут остальные; а на перекрестках фокусники, клоуны, заклинатели змей, дрессировщики поросят так надрывают глотки, что заглушают грохот повозок.
Равнодушно плетется народ, знать передвигается в лектиках; сгибаясь под тяжестью ноши, тащатся рабы. Но не всякий, кто с виду аристократ, на самом деле аристократ. Под нарядными тогами скрывается много сомнительных личностей, вымогателей, опасных мошенников, у которых нет денег на обед, и, чтобы втереться в доверие к легковерным пожилым провинциалам, они носят перстни с фальшивыми драгоценностями.
Чужестранцев всегда великое множество. Кое-кто стоит, облокотясь на перила большого балкона, где-нибудь на седьмом этаже, и слушает среди знакомого латинского говора болтовню всякого столичного сброда, певучую речь греков, арабов, египтян, иудеев, мавров, гортанные голоса парфян, аланов, каппадокийцев, сарматов, германских варваров.
27
Корнелия — мать народных трибунов Тиберия и Гая Гракхов (II в. до н.э.); олицетворение любящей матери.
28
Аспазия — греческая гетера, возлюбленная афинского государственного деятеля и полководца Перикла; славилась умом и красотой. Фрина — знаменитая гетера, натурщица скульптора Праксителя и художника Апеллеса. Лаиса — имя нескольких известных греческих гетер.