Император проявил сдержанность.
— И Сенека пишет много стихов, — прибавила Поппея.
— Хороший старик, милый старик, — по-отечески отозвался о нем Нерон.
На долю Поппеи выпала трудная задача. Купаясь в высокомерии, император ни к кому больше не ревновал ее.
Однажды она обронила небрежно:
— Вчера я слышала короткое стихотворение. О фиолетовом море. Всего несколько строк.
— Кто его написал? — проговорил Нерон с необычайным волнением, сразу поняв, о чем речь.
— Британик. Как мне сказали, от него остались эти стихи.
— Очень хорошие?
— Очень хорошие? — Она пожала плечами. — Скорей странные. — Словно увидев призрак, вышедший из могилы, смотрел Нерон на Поппею. Слушал ее. — Да, странные. Раз услышав, их не забудешь. Невольно твердишь беспрестанно.
— Слабые, однако, стихи, — сказал император.
— Такие же, как он сам, а он был худосочный и бледный. Болезненная благородная песенка.
— Не кажется ли тебе, что такое надолго не сохранится? Это минутный успех. Потом все развеется ветром.
— Возможно.
— Здоровое начало важней, — горячо продолжал Нерон, — в нем будущее и бессмертие. Почему молчишь?
— Честно говоря, не понимаю этого. — И внезапно она снова замолчала надолго.
— Знаю, о чем ты думаешь, — проговорил Нерон. — О том, что я не создал ничего подобного. Да, об этом ты думаешь.
— Нет.
— Почему в твоем голосе такая нерешительность?
Поппея долго смотрела поверх его головы.
— Я тоже писал о море, — сказал император. — У меня кипит и пенится стих, грохочут волны. Помнишь те строки?
— Да.
Нерон чувствовал, что Поппея его презирает, ненавидел ее за это, но уже не мог без нее обойтись. Каждый день посылал за ней. И Поппея приезжала. Незаметно и ловко прибирала императора к рукам, задевала его самолюбие, приоткрывая свое сердце. Она уже действовала не в одиночку. Ее поддерживал не забытый еще мертвый поэт, тайный помощник.
Сражения заканчивались судорожными поцелуями, не приносившими ни удовлетворения, ни радости.
Нерон и Поппея звали Дорифора и просили у него то ту, то другую рукопись, — они часто читали вместе стихи.
Дорифор по-прежнему переписывал произведения императора мелким изящным почерком, во многих бесконечных вариантах, на вощеных дощечках и папирусе, красной и черной краской, и это рождало у Нерона приятную иллюзию, что он сочиняет. У писца было не так уж много работы. Модный поэт перестал писать. Читал свои старые стихи и жил ранее приобретенным духовным капиталом.
Дорифор, двадцатилетний грек, был на две головы выше императора. Он приходил на зов — скромный, по-юношески угрюмый — и удалялся в смущении.
— Кто это? — спросила однажды Поппея.
— Никто. Мой писец.
— Хорошенький мальчик, — рассеянно сказала она, вертя в руках рукопись. — У него прекрасный почерк. Он всегда такой робкий?
— Почему ты спрашиваешь?
— Да так, интересно. Я видела в Афинах одну статую. Он похож на нее.
О Дорифоре они больше не говорили. Но вскоре снова его позвали. Теперь Нерон желал его видеть, не отпускал от себя.
Дорифор бесстрастно передал рукопись. Рука грека, сделав неверное движение, встретилась с горячей рукой Поппеи и на минуту забылась в ней. Потом после короткого сна руки робко, с грустью пробудились.
— Неловкий, — после ухода писца бросила Поппея.
Однажды утром она одна пришла в императорскую канцелярию. Перебирала стихи Нерона, искала новые, потому что в постоянных гастролях старые приелись, император без конца декламировал их.
Дорифор, ведающий канцелярией, покраснел. Белый мрамор стал розовым, превратился в нарядную статую с блестящими голубыми глазами.
Несколько часов они вместе разбирали рукописи. Дорифор почти все время молчал. Сердце его отчаянно билось. Он был точно в бреду.
Под каким-то предлогом Поппея задержала его, повела в сад. Долго беседовала с ним. Они шли по красивой аллее, огибавшей большое озеро, в окружении статуй и тенистых деревьев, так непринужденно, словно всегда прогуливались вместе.
Избегая прикосновений, Поппея старалась держаться к нему поближе, и опаленный жаром ее тела Дорифор едва брел, держась за стволы олив.
Нерон увидел их из окна второго этажа. Давно ждал он этого момента. В тысяче вариантов представлял себе картину, которая теперь была перед ним, — смутная картина, мучительно терзавшая его часами, воплотилась в жизнь.
— Ты любишь его? — спросил он потом Поппею.
— Кого?
Нерон прошептал ей на ухо имя. Она залилась смехом.
— Мальчика, — с наслаждением смеялась Поппея.
— О чем вы говорили? Почему всегда прогуливаетесь вместе? Это не впервые. И раньше прогуливались. Ночью он стоит перед твоим домом и, плача, разбрызгивает духи на пороге. Вы что, обезумели? Знаю, ты тайно встречаешься с ним у себя. Я приведу его сюда, отдам тебе, занимайтесь любовью здесь, при мне. Только скажи правду. Посмотри мне в глаза.
Поппея смотрела ему в глаза. Открыто, честно, искренне. Этот взгляд приводил его в смущение. Он видел только, что ничего не видит. Глаза у нее были пустые, прозрачные, как стекло.
Больше Поппея не встречалась с писцом. Это было ей уже не нужно. Но теперь император не мог успокоиться. Он следил за обоими, и все вызывало его недоверие, из обычных слов и поступков он делал далеко идущие выводы, наматывавшиеся на клубок подозрений. Если бы можно было раскроить им головы, посмотреть, что в них, тогда, вероятно, он знал бы больше. Нерон поставил стража перед канцелярией, верные люди наблюдали за ними, но ничего подозрительного не замечали, а, по его мнению, именно это и было подозрительно. Поэтому он сам выслеживал их. Переодетый ходил по пятам за Поппеей и однажды всю ночь в проливной дождь бродил возле ее дома. Ждал, когда зажжется и погаснет лампа, ловил просачивавшиеся сквозь стены шорохи. Никаких, никаких следов.
Как-то раз, когда Поппея ждала его в зале дворца, он наблюдал за ней, спрятавшись за занавесом.
Женщина сидела, опустив голову, с неподвижным, застывшим лицом. Безыскусная, равнодушная.
Наконец Нерон вышел из-за занавеса.
— Я здесь, — сказал он.
— Что тебе надо? — вскрикнув, спросила Поппея.
— Признайся во всем.
— Не мучай меня, — сказала она. — Я в твоих руках. Лучше убей.
— Тогда я ничего уже не узнаю, — после некоторого раздумья проговорил Нерон. — Нет. Ты должна жить.
— Я должна жить. Но еще бы немного, и ты бы меня никогда не увидел, — плакала Поппея. — Вчера я шла по мосту Фабриция. Странная мысль пришла мне в голову. Река глубокая, течение быстрое. Одно мгновение — и конец. Я больше не вынесу, — прибавила она, ломая пальцы.
— Ты страдаешь?
— Невыразимо. — И Поппея закрыла глаза.
Теперь Нерон боялся, что она наложит на себя руки, и тогда конец всему.
Не видя ее, не находил себе места. Среди ночи посылал за ней.
— Скажи что-нибудь, — устало просил он.
— Давай расстанемся.
— Нет. Не уходи. Останься здесь. Я так хочу. Иначе не перенесу страданий. Мы должны поговорить обо всем. Уедем вдвоем куда-нибудь. Здесь задохнешься от духоты. Невозможно ни о чем думать.
В Риме стояла такая жара, что город жил ночью, днем спал. Рабов поражал на улице солнечный удар, и часто насмерть. Как раскаленное копье пронзал солнечный луч.
Нерон и Поппея уехали в Байи, прелестный курорт на Мизенском мысе, где шумно и крикливо веселилась римская знать, бездельники-богачи и вертопрахи.
Нервнобольные и подагрики, которые в былые времена лечились в Байях сернистыми ваннами и морским купанием, уже редко приезжали туда; большинство их скромно ютилось в дешевых комнатушках соседнего городка, а курорт заполонили кутилы, которые устраивали ночные оргии, не давая спать несчастным больным.
Там проводили лето скучающие патриции, от солнечного загара становившиеся черными, как их темнокожие рабы, а также дельцы и торговцы; знаменитую виллу Лукулла[30] арендовала теперь семья богатейшего купца, поставлявшего во время парфянской войны ремни и сбрую для армии. Здоровенные сынки, изящные дочки и толстые жены торговцев нежились на солнце, любуясь никогда не нагоняющим тоску морем, где покачивались оранжевые, темно-красные паруса, маленькие лодочки с подушками на скамейках и прочими затеями. Веселые гребцы, мужчины и женщины, заплывали далеко, исчезали из глаз.
30
Луций Лициний Лукулл — римский консул 74 г. до н.э., полководец, оратор; славился своим богатством и покровительствовал писателям и ученым.