Доносились звуки музыки. Под окнами играли флейтисты. Бросали цветы.
— Это предназначается ей, — засмеялась Поппея. — Флейтисты теперь поистине могут торжествовать.
Потом толпа забурлила. Раздались свистки. Полетели камни.
— А это мне, — побледнев, сказала Поппея.
— Нет, мне, — запинаясь, проговорил Нерон.
— Тебе и мне, тем, кто в проигрыше. Погляди, и они хотят проиграть. Явно стараются. Они обе. «Превосходная мать» и «превосходная супруга».
Император опустился на стул.
— Я уезжаю и пришла лишь проститься, — продолжала Поппея. — Но тебе проигрывать нельзя. Ты не можешь допустить, чтобы посягнули на твою жизнь. Не можешь допустить. Октавию тайно переправили сюда. Завтра подыщут ей нового мужа, императора.
Нерон прислушивался к тому, что происходило на улице. Гул затих. Потом преторианцы сообщили, что народ расходится.
Император не отпустил Поппею. Когда опасность миновала, усадил ее подле себя.
— Я предсказывала, знала, — сокрушенно сказала она. — Говорила об этом. Но ты мне не верил.
— На кого могу я положиться? — терзался сомнениями Нерон.
— На меня, — решительно ответила Поппея.
— Если обещаешь...
— Обещаю.
— Больше никогда...
— Больше никогда, — согласилась она.
Император успокоился, взял ее за руку.
— Ты была права, только ты была права, — сказал он, — и только на тебя могу я положиться. Сейчас вижу, — и при виде призраков глаза его округлились, — вижу всех. Если бы я видел лишь тебя, дорогая, мне не причиняло бы боли...
— Что?
— Что я так сильно люблю тебя.
— Почему ты отказываешься от счастья? — строго спросила она. — Почему боишься его? Большого, большого счастья.
Нерон привлек Поппею к себе, склонил ей на плечо свою тяжелую голову.
— Делай со мной, что хочешь, — устало проговорил он и чуть погодя прибавил: — Сегодня же вышлю Октавию. На остров Пандатерия.
На остров Пандатерия, болотистый, с убийственным климатом, ссылали осужденных на казнь, и люди там вскоре погибали.
— А Отон? — спросила Поппея. — Он здесь. Избавь меня от него, — взмолилась она, исступленно прижимаясь к его груди.
Нерон назначил ее мужа наместником Лузитании[31], и тот, торжественно отпраздновав это событие, уехал из Рима.
Дом Антонии с того дня охраняла двойная стража, и Агриппина не смела там пошевельнуться. Вглядываясь в ночь, ждала.
На всякий случай она не расставалась с кинжалом и, как было принято у аристократов, перед едой и после еды принимала противоядие, которое держала в коробочке, спрятанной в потайном карманчике туники, у самого сердца.
Глава двадцать третья
«Общество римских кифаредов»
«Общество римских кифаредов» прежде занимало всего-навсего две комнаты на втором этаже в доме на Виа Аппиа, и роль его сводилась к тому, чтобы давать приют артистам, желающим обсудить свои дела. Там торговали выгодней, чем где бы то ни было, струнами, каркасами музыкальных инструментов. По вечерам кифареды ужинали в убогой комнатушке, набивали бездонные желудки рубцом и маринованной фасолью, попивали вино и пели. Теперь же «Общество кифаредов» стало самым известным, изысканным местом в Риме. В его распоряжении весь первый и второй этажи, но все равно ему тесно, потому что число членов постоянно растет, здесь, как в настоящем клубе, собирается множество народу, днем и ночью кипит бурная жизнь. Преобразились и его залы. Позолоченные стулья, на диванах горы подушек, вместо старой мебели — статуи; подают здесь горячие блюда, лакомства, все, что земля и море дарят людям. Кифареды научились одеваться изящней, носят модные тоги, им приходится приспосабливаться к новой обстановке, вкусам сенаторов и всадников, все чаще посещающих клуб.
Прежде аристократы и богачи лишь случайно заглядывали сюда по разным поводам, например, разыскивая знакомых. Теперь это их второй дом. Они тоже подражают манерам кифаредов, поэтов и грамматиков. Перебрасываются словами легко, развязно, как поэты, но не гонятся за красотой речи. Один завсегдатай, владелец больших мастерских, по утрам пьет тминную воду, чтобы лицо стало бледным и интересным. Поэты и торговцы постепенно притерлись друг к другу и теперь прекрасно чувствуют себя вместе.
Сейчас, как обычно, у двери на стуле сидит карлик Ватиний. Он тут постоянный гость. Приходит утром и уходит лишь поздней ночью, одним из последних. Он больше не забавляет гостей за столом императора, — теперь забавляют его. Влияния и денег ему не занимать, и он с достоинством, уверенно носит свой горб, обеспечивший ему почет и особое положение в обществе. Приходящие в клуб кланяются прежде всего ему. Перед ним стоит столик, на нем разные блюда, напитки. Ватиний едва прикасается к ним. Он сыт по горло. Подхалимы обхаживают его, просят похлопотать о хорошем местечке, а он от них отмахивается. Голос у него тонкий. Карлик предпочитает слушать, болтать не любит.
Вечером начинается игра в кости. Играют все, кому не лень. Бросают из кубков фишки слоновой кости, а ставка, раньше в один асс, теперь доходит до четырехсот сестерциев, но бывает, конечно, и выше, — у кого как набит карман. Сначала сражаются лишь несколько косматых писак. Но потом закипают страсти, начинается серьезная игра. Появляются два-три поэта, последнее время сорящие направо-налево деньгами, несколько видных актеров, среди них и Антиох, страстный игрок, сыплющий на стол золотые монеты. Ему здесь почет и уважение. В театре Марцелла он получает в год шестьсот тысяч сестерциев.
Слышны выкрики игроков, объявляющих ставки, их реплики.
— Собака, собачий бросок, — раздаются голоса. — Ты проиграл.
И одинокий голос:
— Бросок Венеры. Я выиграл.
Выигрывает поэт Софокл, заморыш, загребающий деньги лопатой, — ему ведь всегда везет, он научился необыкновенно удачно перемешивать кости и никому не выдает своего секрета.
Софокл — грек; его глаза без ресниц красны от бессонницы; он любит похваляться близким родством с великим трагиком, что, впрочем, нельзя проверить; одни принимают это на веру, другие нет, смотря по тому, выигрывает он или проигрывает. Тем не менее живет он лишь этой славой, потому что ни петь, ни писать не умеет, — никто, по крайней мере, не читал ни одного произведения Софокла, и речь его не похожа на речь поэта. Врет напропалую, свою родословную возводит к богам. Жадный и себялюбивый.
Рядом с ним сидит Транион, актеришка из театра Бальба, подражающий за сценой собачьему лаю; славясь своим невезением, он заключил когда-то тайный союз со своим удачливым другом. Софокл давно уже ему не подыгрывает, но дружба их из-за этого не ослабла.
Позже приходит Бубульк, мультимиллионер, торговец шерстью, который, познакомившись здесь с императором, стал придворным поставщиком и столько наворовал, что с самыми известными богачами может соперничать.
Ему принадлежит дом в Риме, вилла в Сабинской области с оливковой рощей, рыбным садком, плодовым садом и огромными земельными угодьями, где разводят овец, стригут шерсть, сеют и жнут арендаторы. Нет счету его стадам и табунам. Он сам не знает размеров своего состояния. С тех пор как император отпустил его на волю, он отвык от работы, и руки раба, прежде копавшиеся в навозе, стали нежными, тонкими; происхождение его выдают теперь только щербатые ногти и короткие пальцы, перебирающие несметные миллионы. Лоб у него узкий, упрямый. А в глазах мелькает натянутая улыбка, — он пытается произвести благоприятное впечатление на собеседников. Лицо огромное, как у египетского бегемота.
Кичась богатством, Бубульк щеголяет в самых дорогих тогах, скрывающих уродство фигуры, и пальцы его не гнутся от множества перстней с драгоценными камнями. Впрочем, он старается во всем идти в ногу со временем. Едва умея читать, не понимая ни слова по-гречески, приобрел замечательную библиотеку, занимающую несколько комнат с полками кедрового дерева, и скупает редкие рукописи, папирусы, которые только в одном экземпляре можно найти на Форуме у братьев Сосиев, упоминаемых Горацием[32]. В своем особняке он устроил театр, где выступает вместе с женой, ученицей Париса и Зодика. Его сыновей обучает Фанний так, как это принято в «Обществе римских кифаредов», где стихи декламируют ученики и сами знаменитые поэты читают свои последние произведения. В этом клубе, заложившем основу его благосостояния, он, помня, чем обязан писателям, забывает о чванстве, становится приветливым, скромным, снисходительным.