– Я – Гней Домиций Агенобарб. Префект Сеян послал за мной.
Вокруг мертвого ребенка начала собираться толпа. Люди оборачивались на Гнея и потрясали кулаками.
– Тогда господину лучше проехать в город, – сказал преторианец. – Они своими воплями распаляют друг друга, совсем как дети, так и до беспорядков недалеко.
Гней усмехнулся. На него снизошло умиротворение, он был готов достойно принять удар судьбы. В конце концов, он дома и среди своих.
2
Тиберий смотрел сквозь тонкие железные прутья, просунув пальцы в решетку. Пламя в расставленных по кругу жаровнях подсвечивало изображения Юпитера у него над головой. В этот час в храмах Аркса было тихо. После грозы город казался безмятежным, но Тиберий, глядя на форум, понимал, что это впечатление обманчиво. С такой высоты он не мог услышать ни голоса жителей Рима, ни звуки шагов, ни рокот колес повозок, но все же там, внизу, были люди – работали, спали, совокуплялись, ели или даже убивали друг друга.
Он улыбнулся. В бескрайней тьме под Арксом разлились добро и зло, но он вознесся выше всего и всех. И это было для него главной ценностью абсолютной власти, империума.
Тиберий взглянул через плечо на того, кто, закованный в цепи, стоял на коленях с покорно склоненной головой, ожидая его слов.
– Знаешь ли ты, Сеян, почему мы называем этот холм Капитолийским?
Император повернулся к окну спиной и, прижав ко рту шелковую подушечку, вдохнул ее запах. Сложенная в несколько слоев ткань была пропитана смесью из розового масла и мирра. Всего за год его дыхание стало неприятным, как скисшее молоко, – верный признак старения или гниющего изнутри организма. Тиберий не выносил запаха разложения. Чтобы избавиться от него, он то и дело вдыхал ароматы шелковой подушечки, так же как некоторые отпивают из кубка мелкими глотками хорошее вино. От таких «глотков» у него слегка блестели губы и кожа вокруг рта.
Стоявший перед ним на коленях мужчина ответил не сразу. Он все еще гадал: есть ли способ избежать кары и остаться в живых?
Тиберий упивался моментом. Он вспомнил Капри, и эти воспоминания обострили его восприятие происходящего. Надежда, всегда такая хрупкая и трепетная, исполнена отчаяния и свойственна как мужчинам, так и женщинам, как свободным римлянам, так и рабам. До самого последнего мгновения. И даже когда оно наступало, все лелеяли надежду, что удастся спастись, что император смягчится.
Порой Тиберию казалось, что это и есть самое большое наслаждение: пробудить надежду, наблюдать за тем, как она, благодаря его намекам и уловкам, разгорается все сильнее, а потом взять и погасить ее. В такие минуты он всегда старался подойти к обреченным как можно ближе и заглянуть им в глаза. Ему было интересно: они умирают, не расставшись с надеждой, или перед смертью отпускают это крылатое создание, которое он вызвал к жизни? И, видят боги, он в такие моменты любил каждого из обреченных, в этих их детских проявлениях. Даже Сеяна…
– Ну же, Сеян, ты пока еще не лишился языка. Разве между нами не может быть согласия? Неужели ты хочешь, чтобы я осудил тебя?
Сеян поднял на него взгляд, и старое сердце императора дрогнуло от возбуждения. Вот она – отчаянная, вопреки разуму и опыту, надежда.
Тиберий знал, что Сеян заговорит, еще до того как узник пошевелился и цепи звякнули о мраморный пол. В горле у императора запершило, но он, продолжая наблюдать за жертвой, сглотнул и сумел совладать с приступом кашля. Если бы закашлялся, удовольствие было бы испорчено.
Злой на собственную слабость, Тиберий вытер губы и почувствовал запах крови. У него кровоточили десны, и он уже давно привык к этому неприятному привкусу во рту. Но сегодня вечером он ощутил еще и эту мерзкую вонь.
Кровь что, всегда так пахнет?
Император представил, что все люди наполнены гнилостной жижей, и от этого образа его едва не стошнило…
Сеян наконец заговорил, и Тиберий, испытав облегчение, прикрыл глаза.
Голос узника был сиплым, но не утратил своей силы, и при его звуке по коже императора пробежала приятная дрожь, словно кошка лизнула шершавым языком.
– Мне доводилось слышать это имя, – сказал Сеян. – Капитолин[3] был консулом… или трибуном? Он стоял на страже Великого города.
– Все так! Ты незаурядный муж, Сеян, я всегда это говорил. Да, так и было целую вечность назад, когда Рим еще был подобен появившемуся из утробы матери окровавленному младенцу. А знал ли ты, что этот человек получил прозвище в честь холма? Капитолин родился в одном из домов на этом холме, название которому изначально дали наши предки. Закладывая первые фундаменты для храмов и святилищ, они обнаружили каменную голову[4]. – Тиберий задумчиво улыбнулся. – Какой забытый ныне древний народ оставил ее здесь? Капитолин был героем Республики, и его любили люди, которых он защищал. Да вот беда, он зашел слишком далеко… и в итоге, Сеян, его дом разрушили, не оставив камня на камне, а на том месте, всего в сорока шагах отсюда, возвели храм Юноны. И теперь там никто не вспоминает его имени. Разве не странно? Имя остается бессмертным, а память о человеке, который его носил, исчезает, слово развеянная ветром пыль.