Следуя друг за другом, Дэвид и Педерсон вошли в больницу.
На террасе Сидней Вейгерт наклонился вперед, положив локти на стол, и слегка опустил голову. Он что-то говорил девушке, а та, выпрямившись на стуле и сложив руки на коленях, вся обратилась в слух, хотя взгляд ее временами устремлялся через улицу, на больницу, на дверь и окна. В том окне, на которое ей указали, все еще белел халат медицинской сестры. Немного погодя девушка опять посмотрела на окно, но халат уже исчез.
По улице, со стороны городского центра, четкой походкой шел полковник Хаф; позади, на расстоянии почти целого квартала, из дверей кафетерия вышел Джордж Уланов с маленькой черноволосой женщиной. Уланов окинул взглядом улицу и заметил Хафа.
— Эй, Хаф! — крикнул он.
Полковник остановился.
Уланов нагнулся, поцеловал женщину, потрепал ее по бедру и еще раз поцеловал, затем, сказав что-то, от чего она рассмеялась, побежал по улице к полковнику, который глядел на него с явным неодобрением.
— Было бы лучше во всех отношениях, если б вы носили военную форму, — заметил полковник.
— Что ж, устройте это, — запыхавшись, сказал Уланов. — Может, наконец, пригодилась бы моя… — он перевел дух, — военная подготовка. А вообще говоря… — еще один вздох, — лучше всего было бы развязаться и с этим объектом и со всеми, кто носит военную форму.
— Мне и подумать страшно, что было бы, если б…
— Ну и не думайте. А я хочу пожаловаться вам на плиту.
— Вы уже жаловались на плиту.
— Слушайте, генерал, — произнес Уланов, беря Хафа под руку и таща его вперед. — Вы не представляете, до чего продымила плита всю нашу квартиру. Вы посылаете меня в жилищное управление, которое тоже этого не представляет. Тем не менее, они прислали вчера другую плиту; как они уверяют, более усовершенствованную. Эта другая со вчерашнего дня торчала у моих дверей. Служащие управления обещали установить ее сегодня утром. Но утром они пришли и унесли ее обратно! Говорят — приказ! А в доме нельзя продохнуть. Мы с женой вынуждены ходить в кафетерий! Будь оно все трижды проклято, что же дальше? Ce n’est pas la guerre[6]. А вы говорите — военная форма!
— Надо было пойти в «Вигвам», — сказал полковник. — Там приятно посидеть в такое чудное утро. Ступайте опять в жилищное управление. Приношу свои извинения вашей супруге, но эта проблема мне не кажется неразрешимой. Боже мой…
— Да, конечно, — сказал Уланов, выпуская руку полковника. — И еще одно дело, уже другого рода. Вчера вечером я встретился с неким конгрессменом…
— Вот как? — не без удивления сказал полковник. — С тем самым, из палаты представителей, который…
— Он остановился в «Вигваме». Приехал только вчера.
— Ну да, тот самый. И уже успел повидаться с вами! Где?
— Я встретил эту достойную личность в полночь, в безвоздушном пространстве. Нет, кроме шуток, мы познакомились у Вальтера Ромаша. Он был приглашен туда к обеду и на весь вечер.
— Они друзья?
— Эта личность когда-то была адвокатом, обделывала темные делишки для одной мерзкой корпорации, а Ромаш и сам из тех кругов — ушел на время из компании Лоун и Уотерсон, чтобы поработать на атомной станции. А потом вернется обратно, можете не сомневаться. Они были знакомы еще до войны. Кажется, так. А вы хорошо его знаете?
— Нет. Только издали. Сегодня должен с ним встретиться. Он председатель комиссии. И я очень надеюсь, что…
— Он говорит, «Вигвам» — самый лучший привал для туристов, какой ему доводилось знать. Впрочем, говорит, в Калифорнии он встречал и получше.
Полковник ничего не ответил.
— Он говорит, вся нация гордится нашей работой, и еще бы, говорит, ей не гордиться, если учесть, во сколько эта работа обходится. Могло бы стоить, говорит, и дешевле, но в общем он не возражает.
— Рад это слышать.
— Он считает, что Алана Нэнна Мэя надо расстрелять.
— Алан Нэнн Мэй — болван, и я благодарю небо за то, что он не попал в Лос-Аламос. Я благодарю небо и за то, что он насолил Англии, а не нам. Надеюсь, вы вправили мозги конгрессмену. Надеюсь…
— Он тоже благодарит небо. Он благодарит небо за то, что оно даровало нам этот секрет, — и тут я вправил ему мозги. Я сказал, что нам никто ничего не даровал. Я сказал, что ученые бились над этой загадкой с тех пор, как мы, поляки, пятьдесят лет назад напали на ее след… а он говорит…
— О боже!
— …он говорит, — ладно, во всяком случае, русским не додуматься до этого еще пятьдесят лет. Он говорит, у русских нет сноровки. Наверное, говорит, придется устроить нечто вроде превентивной войны, сбросить на них несколько бомб, чтоб показать, что к чему, но, впрочем, это не обязательно, и только, говорит, не поймите меня превратно. Словом, наговорил массу любопытного, хотя это, между прочим, довольно ничтожная личность.