Возле окон главного корпуса толклись пациенты, исчезавшие подобно стайкам мальков, когда кто-нибудь из нас поворачивался в их сторону. Лейтенант Ким из ГНТО, спустился за мной в подвал разрушенной котельной. Он щелкал «лейкой» и восторженно тыкал ногтем в стену.
— Похоже на удары молнии, — водил фонарем Ким по марсианскому пейзажу, — осветительную аппаратуру сюда качественную надо.
Лейтенант был до войны аспирантом на кафедре переменных токов Электротеха и, попав в родные стихии, напрочь забыл о своих прямых обязанностях.
— Какая мощь! Энергия! — восклицал Ким, отбиваясь от усилий направить его деятельность в нужное русло. — Миллион вольт!
Я, из противности, подорвал его восторженность сомнением: если бы здесь ударило миллионом вольт, и больница рухнула бы.
Ким как школьника ударил меня по козырьку фуражки.
— Вся энергия туда пошла! К ним! Ты понял, Саблин, к ним! Эдакая бомба в ад, подарок Вельзевулу. А ведь не верили Сергей Николаичу, на смех, идиоты, поднимали. Ты лучше рисуй, а то, не дай бог, исчезнут эти образины на кирпиче — вспоминай потом. А фотокарточки, сам понимаешь, какое дело — не всегда фиксируют дематериализацию орверов.
Я стал делать наброски, на что Михей, попеременно заглядывая то мне в блокнот, то на стену с «негативами», глубокомысленно заметил: — Что там увидеть можно? Каша какая — то!
Однако в «каше» вполне можно было различить четкие фрагменты: руку с пальцами — на одном было кольцо, большую ржавую шестерню, голову лошади. С самого верха стены удивленно взирала автомобильная фара с куском радиатора. Ожидая увидеть отпечатки раздавленных орверов, я был немало озадачен: впечатление было такое, будто огромная толпа из людей, машин и животных на полном ходу врезалась в наш заслон — сплющиваясь в адское месиво.
Чужаков не разглядеть было вовсе. И только присмотревшись, можно было определить два или три ломаных силуэта, которые точно не принадлежали нашему миру. Будь моя память не такой хорошей, можно бы, и успокоиться — все в порядке, все так, как должно быть. Но я изучил их всех: всех чужих монстров, что рисованными фигурами заполнили страницы боевых наставлений ОСКОЛа, всех темных, которые были пронумерованы и подписаны ижицами и ятями Особого Сыска Его Высочества и даже тех, кого можно было найти лишь в старинных книгах Инквизиции.
Э т и х р а н ь ш е н е б ы л о.
Сущности, запечатленные на стене, были чужими в абсолютном смысле. Чужими даже для «наших» орверов. И эти совсем чужие прорывались к нам, ломая все. Можем ли мы их остановить? Обычные орверы для них не помеха — так считает Полюдов. Мощный энергоудар остановил их. Остановил или задержал?
И главное — эта неизвестная сила отпрянула от принцессы, как черт от креста. Даже не от Астры, а от места, где она была. Кто ты, Снегурочка?!
— Чё?
Сарафанов поглядел на меня с таким выражением, будто собирался покрутить пальцем у виска: — Какая снегурочка?
Я не знал что ответить, а Михея толкнул спиной лейтенант Ким, всё выбиравший выгодный ракурс для съемки.
— Тише ты, черт узкоглазый.
Не оглядываясь, Ким извинился. Мы поднялись наверх; почему-то оглядываясь, лейтенант сообщил, что по электронным замерам, никто из орверов не попадает в диапазон снятых параметров. Почему-то я не удивился. Ким попросил дать весточку в ЛАВРу[12] и, строго поглядывая на больничные окна, я зашагал в аппаратную
Лаборатория высоковольтных разрядов была детищем Рокотова. Сергей Николаевич еще в двадцатых работал у Смурова, пошел за ним в группу, занимающуюся сверхвысокими напряжениями, а затем попал к нам. В сороковом он проектировал сигнальную линию, переделанную через год в энергозаслон. Сейчас Рокотов в Москве, в МИРЭ, но свои детища не забывает — первый кабель, проложенный по дну Ладоги, питал энергобашни напрямую.
Абонент из ЛАВРы, молодой словоохотливый товарищ, весьма обрадовался моим словам и сказал, что эксперт «уже бегит». Еще он добавил, что удар по «Дзержинке» нанесли всеми башнями и даже использовали резерв.
— Так били, что погорели обмотки, — выдал страшную тайну лавровец и, пожелав мне успехов, отключился на линии.
Да, если бы моя тревога вылилась бы во пшик, грамоту я бы не получил: принцип «много бдительности не бывает» использовался с поправочными коэффициентами. Особенно в части использования энергоресурсов.