Он пожал плечами, явно решив, что нет смысла отрицать очевидное и дальше.
— Гораздо меньше, чем мне требовалось.
— И часто… у вас возникают подобные потребности? — осторожно поинтересовалась она.
Он не сразу ответил.
— Нет.
Она медленно кивнула.
— Мне так не кажется.
— Чрезвычайные обстоятельства, — сказал он, закрыв глаза. — Эпохальные.
Несколько секунд она наблюдала за ним, позволив себе роскошь изучать его лицо, не беспокоясь о том, что он подумает. Он казался усталым, точнее — измученным и… обремененным чем-то.
— Я не сплю, — сообщил он, не открывая глаз.
— Весьма похвально.
— Вы всегда настроены так саркастично?
Она выдержала паузу, прежде чем ответить:
— Да.
Он открыл один глаз.
— Правда?
— Нет.
— Что, совсем никогда? Может быть, иногда?
Она почувствовала, что улыбается.
— Иногда. И чуть чаще, когда бываю с сестрами.
— Хорошо. — Он снова закрыл глаза. — Не выношу женщин без чувства юмора.
Амелия на секунду задумалась, пытаясь понять, почему она с этим не согласна.
— Вы считаете, что юмор и сарказм одно и то же?
Он не ответил, заставив ее пожалеть о вопросе. Ей следовало подумать, прежде чем задавать сложные вопросы мужчине, от которого разит перегаром. Она отвернулась, уставившись в окно. Карета выехала из Стэмфорда и катила теперь на север по линкольнширской дороге. Это была та самая дорога, сообразила Амелия, где Грейс с вдовствующей герцогиней подверглись нападению разбойника прошлым вечером. Впрочем, это, наверное, случилось дальше от города. Если бы она собиралась ограбить карету, то определенно выбрала бы более удаленное место. К тому же, подумала она, высунувшись в окошко, чтобы обозреть окрестности, здесь негде спрятаться. Ведь разбойнику нужно место, где он мог бы залечь в ожидании жертвы, не так ли?
— Нет.
Амелия вздрогнула, в ужасе уставившись на Уиндема. Неужели она размышляла вслух?
— Я не считаю, что юмор и сарказм одно и то же, — заявил он, по-прежнему сидя с закрытыми глазами.
— И вам потребовалось столько времени, чтобы ответить на мой вопрос?
Он пожал плечами.
— Мне надо было обдумать его.
— О. — Она снова повернулась к окну, собираясь вернуться к своим грезам наяву.
— Это был сложный вопрос, — продолжил он.
Амелия повернула голову. Его глаза были открыты и смотрели на нее. Они казались более ясными, чем несколько минут, назад. Может, он не выглядел как оксфордский профессор, но казался более способным на осмысленный разговор.
— Полагаю, это зависит, — сказал он, — от предмета, на который направлен сарказм, и от гона.
— Конечно, — согласилась она, хотя все еще сомневалась, что он полностью пришел в себя.
— Большинство моих знакомых прибегает к сарказму, когда хотят оскорбить кого-то. Поэтому нет, я не считаю, что сарказм и юмор одно и то же. — Он устремил на нее выжидающий взгляд, и Амелия поняла, что он хочет узнать ее мнение. Это было бы поразительно. Уиндем никогда ни по какому поводу не интересовался ее мнением.
— Я согласна, — сказала она.
Он улыбнулся, едва заметно, как будто более сильное выражение эмоций могло вызвать у него головокружение.
— Так я и думал. — Он выдержал короткую паузу и добавил: — Кстати, спасибо.
Амелия смутилась, стараясь не показывать, как ей приятно слышать эти слова.
— Не за что.
Его полуулыбка стала чуточку кривой.
— Давно меня никто не спасал.
— Полагаю, вы давно не нуждаетесь в спасении. — Амелия откинулась на спинку сиденья, внезапно почувствовав странное спокойствие. Она поверила, когда он сказал, что не имеет привычки напиваться, и была рада этому. У нее было мало опыта общения с подвыпившими мужчинами, но то, что она видела — чаще всего на балах, когда родители позволяли ей оставаться дольше, чем обычно, — не производило на нее впечатления.
Тем не менее она не могла не радоваться, что видела его в таком состоянии. Он всегда владел ситуацией, всегда сдержанный и уверенный в себе, и не только потому, что был герцогом Уиндемом, уступая по положению лишь горстке людей в Британии. Это было его сущностью, как и властные манеры и холодный ум. Стоило ему появиться в толпе, и люди сами изъявили желание, чтобы он распоряжался ими. Они хотели, чтобы он принимал за них решения, говорил им, что делать.
Джон Донн [1]ошибался. Некоторые люди являлись островами сами по себе. Как герцог Уиндем. Он всегда был таким, с самых ранних ее воспоминаний.
Не считая того, что на этот раз он нуждался в ней.
Как волнующе!
И самое замечательное, что он осознает это. Конечно, он не просил ее о помощи. Она увидела его в беде, оценила ситуацию и действовала.
Она приняла решение и взяла дело в свои руки.
И ему это понравилось. Он сказал, что ему нравится, как она командует. Это было так приятно, что ей захотелось сжать себя в коротком объятии.
— Почему вы улыбаетесь? — поинтересовался он. — У вас такой довольный вид.
— Вы этого никогда не поймете, — ответила Амелия — без тени горечи. Она не ставила ему в вину его самообладание. Скорее завидовала.
— Это нечестно с вашей стороны, — заметил он с мягким упреком.
— Я сказала это как комплимент, — отозвалась она, зная, что это он тоже не поймет.
Одна из его бровей приподнялась.
— Придется поверить вам на Слово.
— О, я не стала бы лгать насчет комплимента, поскольку не раздаю их направо и налево. Мне кажется, они должны что-то значить.
— Даже когда объект не понимает, что значит комплимент?
Амелия улыбнулась.
— Даже тогда.
Он улыбнулся в ответ, приподнят уголок рта. Но эта улыбка, кривая и едва заметная, была полна юмора и симпатии, и впервые в жизни Амелия Уиллоуби подумала, что брак с герцогом Уиндемом может быть чем-то большим, чем исполнение долга или повышение общественного статуса.
Наверное, это может оказаться весьма приятным делом.
Пожалуй, даже хорошо, размышлял Томас, что в его крови было слишком много алкоголя, чтобы сознавать свое унизительное положение, когда Амелия наткнулась на него на улице. А теперь, когда лишь остатки ночных возлияний болезненно пульсировали у него в висках, он знал, что она уже видела худшее и не убежала прочь с воплями. Собственно, она казалась вполне довольной, сидя в карете рядом с ним, осыпая его мягкими укорами и закатывая глаза от его реплик.
Эта мысль показалась ему такой забавной, что он бы улыбнулся, если бы карета не подпрыгнула на дороге, тряхнув его мозги так, что они стукнулись бы о стенки черепа, будь такое возможно. Томас не был знатоком анатомии, но подобный сценарий казался более вероятным, чем то, что он почувствовал, словно в окошко кареты влетел молот и врезался в его левый висок.
То, что его правый висок пульсировал так же оглушительно, можно было объяснить только солидарностью.
Он издал стон и крепко ущипнул себя за переносицу, будто одна боль могла притупить другую.
Амелия молчала. Более того, она явно не считала, что должна что-то говорить, чем подтвердила его недавно обретенное убеждение, что она исключительная женщина. Она просто сидела, на удивление безмятежная, учитывая, что он выглядел как покойник и мог в любой момент исторгнуть на нее содержимое своего желудка.
Не говоря уже о его глазе. Прошлым вечером синяк выглядел достаточно скверно, и Томас не представлял, какой оттенок он мог приобрести за ночь.
Он сделал глубокий вздох и открыл глаза, взглянув на Амелию поверх своих пальцев, которые все еще массировали переносицу без всякого результата.
— Болит голова? — вежливо спросила она.
Она ждала, пока он обратит на нее внимание, сообразил Томас.
— Дьявольски.
— У вас есть что-нибудь, что вы могли бы принять? Может, лауданум?
— Боже, нет. — Он чуть не отключился при одной мысли об этом. — Это меня доконает.