Чтобы добиться своей цели, ему нужно было приложить всю свою энергию, все свои способности. Наиболее ревностные кальвинисты не могли решиться призвать в свою среду католического князя: во Фландрии, в Голландии, в Зеландии народ, только что избавившийся от испанского абсолютизма, боялся, как бы не попасть под самодержавную рук какого-нибудь Валуа. В Германии Рудольф II не скрывал своего недовольства, и немало было патриотов, вроде Лазаря Швенди, которые возмущались переговорами принца Оранского «с развратниками и обманщиками французами», так как они отрывали Нидерланды от Германии[508].
Однако усилия Вильгельма Оранского и его пособников должны были в конце концов увенчаться успехом. Марникс и Виллье успокаивали совесть благочестивых людей, ссылками на то, что бог не раз прибегал к язычникам для освобождения Израиля[509]. И сам принц тоже «взял перо в руку»[510], писал докладные записки, полемизировал с Утрехтской унией и генеральным штатами, старался разрушить их предрассудки и убедить их в необходимости заключения союза. Несмотря на сопротивление своих противников, называвших его «франкофилом», он добился того, что 13 января 1580 г. в генеральных штатах зачитан был проект договора, согласно которому герцог и «его законное мужское потомство» признавались государями Нидерландов[511]. Таким образом долго не выговаривавшееся слово было наконец произнесено, и собрание стало постепенно привыкать к нему. 27 июня оно приняло предложенный ему текст договора, а 12 августа одобрило подробные инструкции послам, делегированным под руководством Марникса к герцогу Анжуйскому[512].
Договор был заключен 19 сентября в том самом замке Плесси, в котором гентские депутаты сто лет назад (1482) ходатайствовали о помощи Людовика XI против Максимилиана. На этот раз в помощи Франции нуждались лишь для восстановления старой бургундской независимости. Но какая огромная разница была между положением Филиппа Доброго и положением герцога Анжуйского! Новый государь, избранный генеральными штатами, — точно так же, как через 250 лет Леопольд будет избран Национальным конгрессом Бельгии, — лично не имел никаких прав на власть, и доверенная ему власть была по существу лишь передачей ему народного суверенитета. Договор, определявший его права, был не чем иным, как простым и непосредственным осуществлением принципов монархомахов в сочетании с воспоминаниями о Великой привилегии 1477 г. и статьями «Joyeuse-Entrée». Вводившаяся им конституция была монархической с виду, в действительности же республиканской. Несмотря на то, что государственный совет был при государе, члены его избирались провинциями и они же определяли выбор территориальных штатгальтеров. Далее, что касается общих дел, то они в общем зависели только от генеральных штатов. Последние должны были созываться по крайней мере раз в год, и кроме того они могли собираться всякий раз, когда найдут это нужным. Им предоставлено было даже руководство военными делами. Главнокомандующий армией должен был назначаться по соглашению с ними, и в случае их требования все иностранные наемники должны были покинуть страну. Наконец, если его высочество нарушит условия договора, которым он обязался перед народом, последний освобождается от всякого «повиновения, клятвы и верности». Таким образом, будучи связан по рукам и ногам и лишен всякой политической инициативы, государь царствовал, но не управлял страной. Главная обязанность его сводилась к тому, чтобы представлять единство и независимость страны. Он должен был довольствоваться ролью символа национальной независимости. В связи с этим он должен был поселиться в стране, и генеральные штаты выговорили себе право выбрать среди его сыновей будущего государя по своему усмотрению, чтобы не получить в наследники того из них, который мог бы быть призван на французский престол[513].
К этим мерам предосторожности, принимавшимся «объединением всей страны» против герцога, присоединялись еще и другие. Было решено, что Голландия и Зеландия «будут сохранены в том же виде, что и теперь, как в отношении религии, так и в других отношениях». Кроме того герцог Анжуйский 9 августа обещал принцу Оранскому признать его верховным повелителем обеих этих провинций и Утрехта[514]. Это было лишь неизбежным результатом плана, давно уже возникшего у провинциальных штатов Голландии и Зеландии и от которого принц до сих пор предусмотрительно пытался держаться в стороне. Если он на этот раз согласился, то отнюдь не из личного честолюбия, а чтобы подавить недовольство, вызванное в приморских провинциях его переговорами с французами. И действительно, 23 января 1581 г. герцог обязался предоставить «целиком и полностью усмотрению Голландии, Зеландии и Утрехта решение вопроса о том, желают ли они подчиниться принцу Оранскому и признать своим повелителем его, а впоследствии его наследников или же они желают, чтобы управление ими и охрана их безопасности происходили с соизволения и совета указанного государя»[515]. Таким образом наиболее значительная и влиятельная часть Утрехтского союза поставлена была по отношению к герцогу Анжуйскому в привилегированное и почти независимое положение. Она осталась и впредь тем же, чем она была все время начиная с 1572 г., т. е. хозяином в своем доме. Она подчинена была его высочеству и «объединению всей страны» только в «делах, касающихся войны, налогового обложения и денежного обращения».
511
Ibid., p. 191. Жан Бодэн, находившийся тогда на службе у герцога, Анжуйского, хотел убедить его не принимать этого договора. Он предсказывал Марниксу, что прибытие герцога Анжуйского в Нидерланды неминуемо, закончится катастрофой и что тот порядок вещей, который хотят установить, окажется недолговечным. См. его соображения по этому поводу в «Bulletin de la Commission royale d'Histoire», 2-ème série, t. XII, 1859, p. 463.
513