Но если условия соглашения от 19 сентября давали герцогу Анжуйскому только видимость верховной власти, зато они в то же время налагали на него очень тяжкие обязательства. Прежде всего он обязался перед провинциями добиться помощи своего брата — короля, и после своего вступления на престол заключить вечный союз с Францией. Что касается расходов на войну с Испанией, то генеральные штаты обещали ассигновывать на это ежегодно сумму в 2 400 тыс. флоринов, все же остальные издержки падали на долю герцога.
Несомненно с точки зрения генеральных штатов центр тяжести договора заключался в этих последних статьях. Они решились принять герцога Анжуйского исключительно ради того, чтобы обеспечить себе военную помощь Франции. Но как могли они думать, что он удовольствуется лишь ролью простого наемника на службе Нидерландов и будет разоряться для них ради иллюзорного титула? Уже во время переговоров в Плесси он обнаружил нетерпеливое желание добиться большего. Он предпочел бы быть «неограниченным государем» и смирился только потому, что его агенты уверили его в том, будто «как только ой водворится в Нидерландах, фортуна придет ему на помощь и наделит его той властью, к которой он стремится»[516]. Таким образом уже в самый момент подписания договора он твердо решил нарушить его как можно скорее.
Он бессовестно обманул генеральные штаты даже в том пункте, которому они придавали наибольшее значение, а именно в вопросе о военном союзе с Францией. Генрих III охотно согласился запугивать Испанию и угрожать ей, но он отнюдь не думал о том, чтобы объявить ей войну. Письменно обещая своему брату помогать ему «вплоть до последней рубашки с тела», он в то же время заставил его поклясться, что он никому кроме послов не покажет его письма и никогда не использует против него это обязательство[517]. О своей стороны Екатерина Медичи, не верившая в возможность брака герцога, с Елизаветой, по-прежнему надеялась получить для него руку одной из инфант. Она воображала, что Филипп II возьмет ее сына в зятья, с тем чтобы оторвать его от мятежников. Герцог Анжуйский предоставил ей заниматься этим делом, готовый изменить своим будущим подданным, если только интриги его матери примут благоприятный оборот. 5 августа 1581 г. он обещал ей отказаться от своего предприятия, если испанский король согласится выдать за него одну из своих дочерей, а 23 августа французский посол в Мадриде получил распоряжение действовать в соответствующем духе. Но это были лишь бесплодные тактические шаги. Убежденный в том, что Генрих III не поддержит герцога, Филипп II, как и его министры, не придавал никакого значения интригам молодого и вероломного честолюбца. Гранвелла оказался гораздо проницательнее принца Оранского, когда он презрительно назвал признание герцога Анжуйского Нидерландами «фарсом»[518].
Однако это признание позволило прояснить политическую ситуацию, положить конец затемнявшим ее двусмысленностями и неясностям и дало возможность вскрыть перед всеми ее революционный характер.
Прежде всего оно заставило злосчастного эрцгерцога Матвея, понять, что настал момент освободиться от роли, которая приняла комический характер. Уже в октябре 1580 г. Лазарь Швенди советовал ему уехать, так как провинции не постеснялись вступить в переговоры с Францией[519], германский же император с своей стороны во имя престижа уговаривал его вернуться в Германию. Эрцгерцог Матвей послушался их советов, 30 декабря он смиренно обратился к штатам с запросом, как он должен вести себя в дальнейшем, прося их одновременно выплатить следуемое ему жалованье. Из причитавшихся ему 233 333 флоринов он получил лишь 39 603[520]. Он не в состоянии был покрывать расходов своего двора, и эта нужда в деньгах придавала жалкий и комический характер образу этого никчемного и стеснительного правителя, от которого, поскольку его в свое время призвали, нельзя было приличным путем избавиться. В конце концов он подал в отставку, которую штаты приняли 7 марта 1581 г. Из вежливости ему обещана была ежегодная рента в 5 тыс. флоринов, которой он никогда не получил. Денежные претензии его, кредиторов задерживали его еще несколько месяцев в Нидерландах. Только 29 октября он отправился обратно в Вену, разумеется, ничего не поняв в событиях, в водоворот которых он безрассудно бросился и игрушкой которых он стал.
517