26 июля 1581 г. он мог быть еще свидетелем торжественного заявления генеральных штатов о низложении Филиппа II. Окончательная ратификация герцогом Анжуйским в Бордо 23 января того же года договора, заключенного в Плесси, сделала неизбежной эту высшую форму самоутверждения революции. Впрочем, возвещая предстоящую передачу суверенитета, она обосновывала ее ссылками на естественное право, «на справедливые примеры всех угнетенных наций и народов» и на нарушение обычаев и законов страны[521]. Действительно, испанский король был низложен во имя прав народа и во имя национальной конституции. Против него объединились, историческая традиция и теория монархомахов. Его низлагали, ссылаясь как на прошлое, так и на настоящее. Из этих двух точек зрения только вторая однако была бесспорной, ибо с момента Аррасского мира, восстановившего старые привилегии и конституции, прежние жалобы отпали. А между тем Филипп продолжал запрещать своим протестантским подданным свободное отправление богослужения. Следовательно он шел против слова божьего и нарушал верховные, права народа. Вдвойне тиран, он неминуемо должен был быть устранен… Таким образом политическая революция, которая свергла его и дала победу новому строю в Нидерландах, была лишь следствием предшествовавшей религиозной революции.
Несколько недель спустя герцог Анжуйский во главе армии перешел границу. Он заставил Фарнезе снять осаду с Камбрэ (17 августа) и завладел городом, но, будучи стеснен в денежных средствах, он вынужден был распустить свои войска и, отложив на некоторое время свое вступление на престол, уехал в Лондон ухаживать за Елизаветой[522].
В то время как принц Оранский призывал герцога Анжуйского для защиты Нидерландов, Александр Фарнезе готовился к нападению на них.
Филипп II наметил его возможным наместником еще 13 октября 1578 г., при известии о болезни дон Хуана, а последний, как мы видели, передал ему на смертном одре командование армией и руководство всеми дедами. 29 ноября король, вопреки воле части своих окружающих, утвердил распоряжения, сделанные его братом.
Александр, сын Октавио Фарнезе и Маргариты Пармской, родился в Риме 27 августа 1545 г.[523]. В очень раннем возрасте он был отправлен в Испанию и воспитывался при дворе вместе с дон Карлосом и дон Хуаном. Но он не стал испанцем: его утонченная и твердая итальянская натура не поддалась влиянию его кастильского окружения. В отличие от Рудольфа или Альберта Австрийского он был чрезвычайно мало доступен влиянию Эскуриала, и испанцы никогда не считали своим этого племянника их короля.
Как очень редкое совпадение, гибкость дипломата сочеталась у него с боевой энергией. Он наравне с солдатами брался за лопату, лежал вместе с ними под неприятельским огнем в траншеях и умел вести свою кавалерию в атаку. Но храбрость никогда не доходила у него, как например у Генриха IV, до потери хладнокровия. Не она владела им, а он управлял ею, подчиняя ее своим целям. Он не доверял случайностям и совсем не был импульсивен. На войне, как и при переговорах, он долго подготовлял свой план, не торопился, не упирался и умел выбрать время для действий. Его предусмотрительность поразительно отличалась от неумелости его испанских предшественников. По существу между характерами Александра Фарнезе и принца Оранского существовало некое родство, сколь бы ни было велико различие их темпераментов, воспитания и религии. Но как тот так и другой обладали твердой и ясной волей, одинаковым упорством в сочетании с одинаковой гибкостью и одинаковым умением сосредоточить все силы на достижении Желанной дели. О меньшей непринужденностью и добродушием, но с большим изяществом и достоинством, чем принц Оранский, Александр Фарнезе так же, как и последний, умел очаровывать всех окружающих и снискивать себе симпатии. Даже его враги отдавали должное его вежливости, его скромности, его гуманности[524]. В письмах, писавшихся им в Испанию, поражает то, что он говорил о Нидерландах без ненависти и презрения[525].
522