Договор этот не оставлял никаких сомнений в том, какова была цель, ставившаяся Филиппом II в полном согласии с эрцгерцогской четой. Из него явствовало, что передача Нидерландов диктовалась политике Испании и католичества повелительной необходимостью. Мнимая независимость, снова полученная 17 провинциями, должна была — хотели того или нет — привести к двойному подчинению их — испанской короне и католической церкви. Король, правда, отказался от вмешательства в их внутренние дела, но оставлял здесь свои войска, и благодаря этому он был здесь по-прежнему так же силен, как и раньше. Поступая таким образом, он ничего не терял, но мог зато много выиграть. В самом деле, он надеялся, что восставшие подчинятся назначенной им эрцгерцогской чете или что на худой конец католические провинции помогут ей своими денежными средствами и облегчат таким образом его казну. Были приняты все меры предосторожности, чтобы у Испании не были отняты те самые Нидерланды, которые она считала «цитаделью, воздвигнутой в самом сердце христианского мира», и откуда она господствовала над всей Европой[580].
Враги Филиппа II подозревали его в излишнем макиавеллизме, обвиняя его в том, будто он заранее знал, что брак эрцгерцогской четы будет бесплодным[581]. Действительно, было мало вероятно, чтобы 32-летняя испанка, какой была Изабелла, имела много шансов стать матерью, но если бы даже брак эрцгерцогской четы не оказался бесплодным, то, как мы видели, они все равно не могли бы создать новой династии, независимой от испанского дома.
Альберт и Изабелла были вполне согласны играть предназначенную им роль. Они были, так же как и Филипп, равнодушны к будущему Нидерландов и, как и он, интересовались только Испанией и католической церковью. Они никогда не проявили ни малейшего желания отделить свои интересы от интересов Испании и расширить свою верховную власть за пределы, которые были им предуказаны. С одной стороны, они старались вести себя перед иностранными монархами как независимые государи, были очень щепетильны в вопросах этикета, и Альберт отнюдь не скрывал своего желания добиться королевского титула[582], чтобы скрыть таким обратом ту зависимость, о которой Европа великолепно была осведомлена. Но, с другой стороны, они считали для себя делом чести показать себя во всех случаях верными вассалами мадридского двора. Их дворец в Брюсселе, переполненный испанскими советниками и придворными, производил впечатление отделения Эскуриала[583]. В период их правления внешняя политика Нидерландов так же мало носила национальный характер, как и до них. То обстоятельство, что они выбирали себе посланников из среды бельгийской знати, не могло ввести никого в заблуждение: ведь не могли же они допустить, чтобы их представляли за границей кастильцы, если они не хотели слишком ясно выдавать истинный характер своей власти.
Едва только начались мирные переговоры с Францией, как Филипп II сообщил 10 сентября 1597 г. своим бельгийским подданным, что по его поручению Альберт в ближайшее время оповестит их «о благодатных решениях, принятых им во имя их собственного блага»[584]. Брабантские штаты узнали об этом 5 декабря из уст самого эрцгерцога; штаты других провинций были извещены об этом письменно. Все, разумеется, обнаружили по этому поводу лицемерный восторг и восхваляли «отеческую любовь и доброту короля». Но некоторые из них не могли скрыть своего страха перед независимостью, которой их облагодетельствовали, хотя они вовсе об этом не просили. Они дали понять, что не смогут своими собственными силами оказать сопротивление окружавшим их врагам. Штаты Фландрии решились даже заявить, что «нецелесообразно разделять здешние страны и отделять их» от других государств его величества, если они будут впредь лишены военной помощи Испании[585].
Подписание Вервенского договора позволило перейти к выполнению намеченных мероприятий. 26 июля 1598 г. депутаты всех провинций были приглашены в Брюссель для торжественного провозглашения здесь Изабеллы «суверенной повелительницей и государыней» в присутствии ее будущего мужа, уполномоченного представлять ее. Собрание должно было происходить в большом зале дворца, увешанном «коврами ордена Золотого руна, на которых изображена была история Гедеона»; тут же под балдахином с бургундскими гербами высился трон для эрцгерцога. На паркете расставлены были 17 скамей для депутатов 17 провинций[586].
581
583
Альберт проявлял такое же недоверие к прежним советникам Алексанра Фарнезе, как и Фуэнтес. В 1599 г. они жаловались, что подвергаются настоящим преследованиям со стороны испанцев.