На этот раз это было уже чересчур. Значит, мало было того, что война против повстанцев окончательно расстроила торговлю, лишила работы массы рабочих, подняла цены на все предметы потребления, — нехватало еще, чтобы королевская армия повернула оружие против оставшихся верными провинций и силой заставила их заплатить расходы за ненавистную им войну! Ненависть, которую испанцы как бы нарочно в течение стольких лет внушали к себе, теперь перелилась через край. Все классы общества единодушно поднялись для отпора. Брюссель охвачен был мятежом. Буржуазия и народ, взялись за оружие. Представители «наций» отказывались больше называть испанцев «солдатами его величества», так как «это равносильно было бы тому, чтобы называть его главарем бандитской шайки»[374]. Юлиану Ромеро угрожали смертью, и, чтобы спасти его от возмущения толпы, его пришлось запереть вместе с Варгасом и Родой во дворце правителя. Дом, Роды был разграблен, а один из его слуг погиб от выстрелов из аркебуза и ножевых ран, и труп его волокли по улицам. Возмущение было настолько всеобщим и настолько заразительным, что протестантские священники договорились до заявления, что можно без всяких угрызений совести убивать испанцев[375]. Но и государственный совет, который не мог ничему помешать, был не менее ненавистен всем, чем испанцы. Его открыто обвиняли в заговоре против народа. Члены его опасались за свою жизнь. Берлемону пришлось увидеть, как толпа захватила силой его дворец и унесла из него 150 аркебузов. Арсхот подвергся оскорблениям на улице. У Мансфельда отняты были ключи от городских ворот.
Таким образом единственная представлявшая еще короля власть открыто не ставилась ни во что. «Совет, — писал Варгас, — имеет в Брюсселе такую же власть, какую он мог бы иметь и во Флиссингене»[376]. Действительно, совет шел на поводу у брабантских штатов, которые, опираясь на вооруженный народ, диктовали ему свои решения. 27 июля он вынужден был издать приказ против бунтовщиков Алоста, объявить их мятежниками и врагами короля, разрешить их преследовать и угрожать смертью всем, кто окажет им помощь или защиту. Далее, он должен был 7 августа разрешить брабантским штатам навербовать для сопротивления войскам в качестве национальной армии от 400 до 600 чел. конницы и от 2 до 3 тыс. чел. пехоты. Таким образом он, как бы от имени короля, согласился, собственно говоря, на гражданскую войну против королевских солдат. Действительно, дело дошло теперь до гражданской войны. В разгар всеобщего восстания, распространившегося из Брюсселя по всей стране, Санчо д'Авила, к которому примкнули Варгас и Юлиан Ромер, собрал в Антверпене войска и организовал своего рода временное правительство. Он угрожал походом на Брюссель, чтобы освободить там государственный совет. Но это лишь довело решимость и гнев народа до последних пределов. Несмотря на полную приостановку всех работ, все влезали в долги, чтобы купить себе оружие; некоторые земледельцы распродавали из-за этого даже домашний скот[377].
Для упорядочения этого хаоса, для объединения всех сил, для указания им ясной, определенной цели, словом, для превращения разлившегося по всей стране стихийного восстания в сознательную политическую оппозицию нужен был вождь, и он находился неподалеку.
Бунт среди испанских войск, вспыхнувший тотчас же после взятия Зирикзее, был для принца Оранского неожиданной удачей. Он дал ему передышку как раз в тот момент, когда его дела, казалось, приняли дурной оборот. В самом деле, ни Франция, ни Англия не отвечали на его призывы и не посылали ему вспомогательных войск, необходимых для продолжения войны. Опасаясь, чтобы он не уступил французам Голландию и Зеландию, Елизавета предлагала ему вступить с Мадридом в переговоры о мире, который, как она отлично впрочем знала, был невозможен. Что касается Генриха III, то он делал шаг вперед, потом шаг назад и в конце концов не решался круто порвать с Испанией. К этому прибавлялось еще то, что сопротивление провинций, поскольку оно не приводило к решительным результатам, стало постепенно ослабевать. Энтузиазм первых дней исчез. Если кальвинисты по-прежнему полны были решимости защищаться до последней капли крови, то индиферентные в религиозных делах устали от войны, католики же, угнетенные, лишенные свободы богослужения и возмущенные преследованиями своих священников и конфискациями своих церквей, отнюдь не скрывали своего стремления примириться с Филиппом И. Таким образом разразившиеся на юге события были как нельзя более кстати. Они не только потребовали усилий всей королевской армии, но дали также принцу Оранскому долгожданную возможность объединить вокруг своего дела, до сих пор ограничивавшегося одним только севером, всю страну.