Младенчество императора Николая I 1796–1801
<..> В сентябре того же 1795 года великая княгиня Мария Феодоровна, находившаяся тогда в Гатчине, почувствовала, что ей снова предназначено быть матерью. Если позволено разоблачать тайные, темные ощущения сердца человеческого, то не трудно указать, какие чувства преобладали в эту эпоху в ее супруге. Они были: 1) нелюбовь к императрице Екатерине, 2) враждебное чувство к Польше, которой последнее деление совершалось именно в это время, и 3) страсть к военным экзерцициям, которыми великий князь беспрерывно и, можно сказать, ежеминутно занимался тогда в Гатчине. Все эти три чувства должны были резко отразиться на характере будущего его сына[4].
Императрица Екатерина любила лично присутствовать при рождении своих внуков и внучек, и в дворцовых документах, рассказывающих о рождении великого князя Константина Павловича и великих княжон Марии, Екатерины и Анны Павловны именно упоминается, что за несколько минут до разрешения великой княгини Марии Феодоровны от бремени, императрице было доносимо о том, что время разрешения приближается, и она немедленно прибывала на половину ее высочества, где и оставалась до появления на свет младенца.
Вследствие ли усилившегося охлаждения императрицы к ее сыну, или от увеличившейся преклонности ее лет, только при рождении Николая Павловича, последнего из внуков, рожденных при ее жизни, было иначе.
Екатерина находилась тогда в Царском Селе, и туда же, ко времени предстоявшего разрешения, переехала великая княгиня Мария Феодоровна со своим супругом. <..> 25 июня 1796 года в 3 1/2 часа утра ее величеству дано было знать через присланного из комнат их высочеств камердинера, что великая княгиня скоро должна разрешиться от бремени; четверть часа спустя, в 3 3/4 утра, тот же камердинер явился с докладом, что Мария Феодоровна благополучно разрешилась сыном. Уже только по этому извещению императрица прибыла на половину своего сына и, в ее присутствии, духовник ее протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли небывалым в нашем царственном доме от времен Рюрика именем: Николай. Кому в то время дано было провидеть личную будущность младенца, столь далекого от престола, и начавшуюся в нем новую будущность для России!
О рождении великого князя было объявлено в Царском Селе пушечною пальбою и колокольным звоном, а в С.-Петербург послано известие с нарочным, лейб-гвардии Конного полка вахмистром Ивашенцовым.
Ранним утром того же дня родитель новорожденного один отслушал благодарственный молебен в царскосельской придворной церкви, а в 10 часов утра явились к нему с поздравлениями придворные особы, причем жалованы им к руке. Парадное молебствие, в присутствии императрицы и всего двора, было совершено в полдень; после чего всеми придворными чинами принесены поздравления самой императрице, которая также жаловала их к руке.
В Царскосельском дворце были: в тот же день парадный обед на 64 куверта[5], однако без пушечной пальбы, а 29 июня, в день тезоименитства великого князя Павла Петровича, большой бал для особ первых пяти классов, назначенный, по словам камер-фурьер-ского журнала, как для празднования сего тезоименитства, так и для принесения поздравления императрице и великому князю с рождением ему сына.
Крещение новорожденного совершилось 6 июля, в воскресенье. В повестках, разосланных по сему случаю, не было сказано, как обыкновенно, «таким-то особам съезжаться» и проч., но, после обычной формы: «Ее Императорское Величество Высочайше назначить соизволила быть крещению высоконоворожденного Великого Князя Николая Павловича сего июля 6-го…», прибавлено: «кто при оном крещении быть пожелает, первых пяти классов обоего пола особы должны быть в село Царское, дамы в русском, а кавалеры в обыкновенном цветном платье» и проч. Восприемниками от купели назначены были: великий князь Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна.
Обряд крещения происходил со следующими церемониями.
6 июля, в 10-м часу по утру, при Царскосельском дворце и внутри его поставлен караул от одного только лейб-гвардии Преображенского полка: в гренадерском уборе, с белым знаменем, так что не было даже кавалергардского караула, который в то время постоянно ставился у дверей Лионской комнаты.
В половине 12-го часа их высочества великие князья Александр и Константин Павловичи с супругами, великие княжны Александра, Елена, Екатерина и Мария Павловны, в преследовании штата своего и придворных кавалеров, пошли в придворную церковь. Вскоре потом императрица с великим князем цесаревичем в сопровождении придворных кавалеров пошла на половину великой княгини Марии Феодоровны и, оставив при входе в ее покой свою свиту, прошла через ту половину в церковь на хоры. Между тем, новорожденный из комнат своих был принесен в церковь на глазетовой подушке под покрывалом из белой кисеи с кружевом статс-дамою Ливен; по сторонам г[оспо]жи Ливен шли и подушки с покрывалом поддерживали: с правой стороны – обер-шталмейстер Нарышкин, с левой – генерал-аншеф граф Салтыков.
4
Нерасположение к памяти императрицы Екатерины, никогда не таимое императором Николаем I, было известно всем его приближенным. Враждебное чувство к полякам началось в нем отнюдь не вследствие лишь низкой их измены, а с самого первого еще младенчества, как мы увидим ниже. Наконец, касательно известной всем, и русским и иностранцам, страсти императора Николая к внешностям военной службы, мы находим в записках графа А. Х. Бенкендорфа следующее любопытное место: «Государь, – говорит граф, описывая гвардейские маневры 1836 года, – был неутомим: целый день на коне под дождем, вечером у бивачного огня в беседе с молодыми людьми своей свиты или в рядах войск, окружавших его маленькую палатку, он большую часть ночи проводил за государственными делами, которых течение нисколько не замедлялось от этого развлечения государя с своими войсками, составлявшего, по собственному его сознанию, единственное и истинное для него наслаждение». –