Приставленные к великому князю кавалеры – вначале их было трое: генерал-майор Ахвердов, полковники Арсеньев и Ушаков – были несравненно лучше своего начальника. Как заметно, они были и гораздо образованнее его, знали разные языки[19] и науки, так что могли преподавать великому князю многие предметы. У них проглядывают меры кротости, желание подействовать на мораль молодого воспитанника, избегать тех мер строгости, которые были в программе воспитания, и потому неудивительно, что Николай Павлович, обладавший уже и в том возрасте нежным, любящим сердцем, чувствовал много привязанности к этим наставникам. Лучшим из них был, во всех отношениях, Ахвердов, имевший более других основательности в своих взглядах и направлении и всеми средствами желавший доставить пользу и удовольствие юному своему питомцу. Из числа ежедневных журналов писанные им всех интереснее и заключают в себе наиболее подробностей. В них видна наблюдательность и способность выводить заключения из фактов; журналы Арсеньева менее замечательны, и гораздо беднее содержанием; журналы же полковника Ушакова состоят всегда из нескольких, ничего не значащих строк, со стереотипными фразами о том, что «великий князь здоров, вел себя и учился хорошо»; так что если бы мы имели перед собою отчеты одного Ушакова или лиц ему подобных, то все подробности о детстве великого князя были бы совершенно утрачены. Кажется, однако, что и Ушаков был не дурной человек и что великие князья его любили. Когда он являлся из отлучек (например, 11 сентября 1802 года, 26 марта 1803 года), то они радостно вскрикивали: «Павлинька, Павлинька!», бросались к нему на шею, обнимали и целовали его.
Впрочем, несмотря на дурное обращение генерала Ламсдорфа, великие князья по чрезвычайной доброте сердца имели некоторую привязанность и к нему, и если верить дневным журналам, то однажды, 3 октября 1802 года, увидавшись с ним после довольно продолжительной разлуки, приняли его с радостными восклицаниями, причем особливо был рад и доволен его присутствию старший великий князь. Достоверно одно: что впоследствии, по достижении уже совершенного возраста и наконец по восшествии своем на престол император Николай никогда не упрекал генерала Ламсдорфа за прошедшее и, напротив, удостоил его нескольких щедрых наград. Всего удивительнее встречать в ежедневных журналах из периода детства великого князя такие замечания кавалеров (журнал 14 июня 1808 года): «Le seul reproche qu'on puisse faire au grand-due Nicolas, e'est de ne pas avoir ete assez ouvert, ni eu assez de franchise dans sa correspondance avec le general Lamsdorf»[20]. От него же требовали откровенности и открытости в сношениях с его всегдашним преследователем.
Но если выбор главного руководителя к воспитанию великого князя и самой даже системы этого воспитания были несчастливы, если жестокое насилование природных его качеств и наклонностей ни к чему не повело и повести не могло; если беспрестанное чтение морали и наставлений по поводу самых незначительных, самых ничтожных ошибок, погрешностей, слов, детских промахов, педантство и мелочность придирок, соединенные с вечным шпионством и карауленьем, должны были только раздражать его самобытный и непреклонно-настойчивый нрав и склонять даже иногда мальчика нарочно делать то, что запрещалось ему без нужды и без причины, то, к сожалению, должно согласиться, что и выбор для него преподавателей был едва ли многим счастливее, чем выбор воспитателей. Некоторые из числа этих наставников были люди весьма ученые, как, например, Шторх, Аделунг, Кукольник; но ни один из них не был одарен способностью овладеть вниманием своего питомца и его уважением к преподаваемой науке; он оставался чужд разнообразным предметам их «усыпительных лекций» (по собственному его выражению), и хотя об успехах великого князя преподаватели представляли императрице Марии Феодоровне аккуратные и обстоятельные рапорты, которым она, конечно, верила и которыми была вполне довольна, но в них было столь же мало правды, как в льстивых донесениях генерала Ламсдорфа и некоторых воспитателей, никогда не пропускавших случая при указании на мнимые успехи великого князя в нравственности, поведении или науках говорить императрице о «нежном материнском сердце» ее и о ее «высокой проницательности» во всем том, что касалось воспитания младших ее детей. На самом деле преподаватели эти даже не сумели внушить великому князю понятия о достоинстве своих наук, о настоящем их назначении и о том применении, которое они могут и должны иметь в государстве и в обществе. В этом отношении весьма замечательно мнение самого императора Николая о некоторых из числа сих преподавателей, высказанное им (26 окт. 1847) в одной из тех откровенных бесед, которыми он удостоивал статс-секретаря барона Корфа, возлагая на него преподавать великому князю Константину Николаевичу науку правоведения. Барон Корф принял смелость выразить, что он предполагал бы, передав великому князю из области теории права одни только общие, самые главные начала, остановиться преимущественно на практической точке, т. е. на исторической и догматической стороне нашего законодательства сравнительно с важнейшими иностранными – словом, на том, что может ему быть полезно и пригодно в высоком призвании будущего помощника русского царя. «Совершенно согласен с тобою, – отвечал государь, – что не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или не находят никакого приложения в практике. Я помню, как нас (т. е. его с великим князем Михаилом Павловичем) мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень ученые, но оба несноснейшие педанты: покойный Балугьянский (умерший статс-секретарем и начальником II отделения собственной его величества канцелярии) и Кукольник (отец писателя). Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и бог знает каких еще законах; другой – что-то о мнимом „естественном“ праве. В прибавку к ним являлся еще Шторх с своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбяшку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права – добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием – религию».
19
По привычке и любви императрицы Марии Феодоровны к французскому языку даже ежедневные журналы все были писаны (русскими) на этом языке. Только Ламсдорф, не зная достаточно французского языка, писал по-немецки. –
20
Единственный упрек, который можно сделать великому князю Николаю, что в его письмах генералу Ламсдорфу недостает открытости и искренности