Но в 1803 году мисс Лайон должна уже была, по истечении семилетнего срока, оставить службу при великом князе. Зная привязанность мальчика, его начали приготовлять к этой разлуке исподволь. Мистрис Кеннеди однажды стала рассказывать ему, что видела во сне, что мисс Лайон выходит замуж и оставляет службу; тогда Николай Павлович принялся плакать, говоря, что он этого не хочет; но с тех пор стал подозревать предстоящую разлуку.
5 мая того года весь двор переезжал в Павловск и, по словам журнала, «le grand-due Nicolas a ete inquiet depuis le moment qu'il s'etait leve, sur le compte de sa bonne, dont il paraissait en quelque maniere se douter de la separation qu'il apprehendait. Il etait distrait et pensif avant le depart; a plusieurs reprises on l'appergut s'essuyant furtivement des larmes qu'il cherchait en vain a cacher aux yeux qui l'observaient… Je ne congois pas (говорил он, не видя ее) ce qui peut etre arrive a ma bonne, demain je lui ecrirai pour savoir de ses nouvelles»[28].
На другой день он действительно написал к ней (вероятно, по-русски): «Ма chere bonne, je suis fache que vous ne soyez pas venue. Je vous prie de venir me voir»[29]. Он написал это письмо сам собою, сначала сам, сочинив его карандашом, а на другой день уже переписав чернилами при помощи Ахвердова.
Но нечего было делать: в июне 1803 года мисс Лайон вышла замуж и весьма уже редко стала навещать своего прежнего питомца. Про одно из последующих свиданий Ахвердов рассказывает так: «La reception que le grand-due Nicolas fit a son anglaise etait de la tendresse qui est encore si grande, que lorsque m[onsieu]r le general Lamsdorf lui disait le soir, qu'avan“ ant en age il fallait se defaire de ces habitudes de petit enfant de se jeter dans les bras de sa bonne, et qu'il lui demanda s'il voulait y retourner, il repondit par un regard accompagne d'un soupir qui disait qu'il s'y serait jete»[30].
При расставании с своею нянею, перед ее браком, Николай Павлович подарил ей на память свой портрет в медальоне, окруженном бриллиантами, и с золотою толстою цепью для ношения на шее. Великий князь Николай Павлович представлен на этом портрете по грудь, в измайловском мундире, с прекрасно вьющимися, ненапудренными волосами. Г[оспо]жа Вечеслова свято сохраняла драгоценный подарок, – на своем портрете, писанном масляными красками, изобразила себя с этим медальоном на груди. <..>
Несмотря на свои воинские игры, которые, казалось бы, заставляли предполагать и воинственное расположение духа, великие князья в детстве оба были застенчивы и, кроме описанного уже нами страха стрельбы и грома, трусили и многих других предметов, причем кавалеры неоднократно замечали, что старший гораздо трусливее младшего.
Стараясь отвратить первый из этих недостатков, Ахвердов писал императрице в одном из рапортов, что полезно было бы для великих князей, если б императрица чаще брала их к себе на половину и если б они более видели людей посторонних, потому что тогда Николай Павлович, конечно, потеряет «l'air gauche et embarrasse qui souvent defigure son bel exterieur»[31]. Императрица приняла этот совет, и, по ее желанию, великому князю представлялись разные лица. Сначала он обнаруживал большую робость – так было 10 августа 1802 года, в первый прием князей Куракина и Прозоровского; потом при приеме командира Измайловского полка Малютина, являвшегося от имени полка с поздравлением его шефа по случаю дня тезоименитства, и т. д. Робость эта продолжалась даже еще в 1804 году, и дежурный кавалер замечает, что когда к великому князю в январе этого года являлся генерал Аракчеев с несколькими офицерами, то он принял их «очень застенчиво, хотя и знал вперед об этом приеме». Подобную же застенчивость показывали оба великие князя, когда им случалось быть в лагере и видеть большое собрание военных. Тогда, встречаясь с военными, они уже издали снимали шляпу, кланялись и очень боялись, чтобы их не взяли в плен. Кавалеры записали о сем еще в 1803-м и даже в 1804 годах.
Впоследствии, однако же, застенчивость прошла, и в журнале 28 января 1808 года говорится о том, что испанского посланника великий князь принял с большою свободою и достоинством, а на другом приеме всех представлявшихся принял «avec une aisance et une decence admirables»[32].
Вначале трусливость великих князей простиралась до того, что они, например, боялись даже ступить на маленький фрегат, стоявший в Павловске. Чтоб приучить мальчиков к пугавшим их пушкам, снастям и проч., начальник императорских шлюпок, капитан Клокачев, подарил им в сентябре 1802 года небольшой 74-пушечный корабль (из красного дерева), который особенно понравился Николаю Павловичу. На всех частях корабля были поставлены нумера, и великий князь по целым часам расспрашивал Клокачева о названии, назначении и употреблении сих частей. Первоначальная трусость была причиною того, что он обратил именно особенное внимание на морскую часть, и пристрастие к ней скоро дошло до такой степени, что когда однажды, в 1802 году, княгиня Дашкова спросила его, какую службу он больше любит, то он отвечал: «Морскую и кавалерийскую».
28
Едва поднявшись поутру с постели, великий князь Николай стал выражать беспокойство о своей няне, близкое расставание с которой он каким-то образом предчувствовал. Все время до отъезда он был рассеян и задумчив; не один раз замечали, как он украдкой смахивает слезы, стараясь скрыть это от любопытных глаз. «Не могу понять, что с ней случилось… Завтра же напишу ей, я хочу узнать, в чем дело»
29
«Любезная моя нянюшка, мне жаль, что вы не приехали. Приезжайте повидаться со мной, прошу вас»
30
Прием, который великий князь Николай оказал своей англичанке, отличался нежностью необыкновенной. Когда господин генерал Ламсдорф заметил вечером, что великий князь уже не ребенок, пора оставить детскую привычку бросаться на шею няне и вести себя подобным образом теперь негоже, Николай Павлович только молча посмотрел на генерала и вздохнул. Было ясно, что он по-прежнему готов броситься ей на шею
31
неловкий и смущенный вид, который портит впечатление от его прекрасной наружности