Подобный «юмор», безусловно, должен оцениваться в контексте стремительно менявшихся после Февраля событий, а также желанием публицистов обыграть все, что прямо или косвенно было связано с Николаем II, о котором до 1917 года большинство из них писало как о «Священной Особе». Интерес к такого рода творчеству может быть по преимуществу психологический: шаржи и карикатуры первых месяцев революции помогают увидеть, как происходило воспитание невзыскательного обывателя, привыкшего к лубку. Собственно говоря, это и есть революционный лубок, предназначенный для массового потребления оглушенных произошедшими событиями бывших «верноподданных». Таким же целям служила бульварная литература, о которой мы говорили выше.
Делу развенчания монархической государственности служили не только публикации и заявления, непосредственно касавшиеся императора и его семьи: на это были нацелены и действия новых властей, буквально сразу же после отречения «озаботившихся» коренным переустройством форм и принципов прежней жизни, базировавшейся на православном основании.
Уже в первых числах марта Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов постановил организовать 10 марта гражданские похороны «павших за свободу», определив местом захоронения Дворцовую площадь. Намерение устроить братскую могилу в центре столицы страны показательно и не требует особых комментариев. Тем самым революция стремилась обеспечить себя новыми «сакральными центрами», «святыми местами» победившей «демократии». Десакрализация поверженной власти, глумление над ее символикой (жертвы должны были лежать в центре площади, на месте Александрийского столпа) шли полным ходом. Правда, выкопать братскую могилу на главной площади столицы не удалось: забитые при установке Александрийского столпа деревянные сваи сделали проведение работ невозможным.
Тогда было принято решение организовать похороны на Марсовом поле, где они и состоялись 23 марта. Впервые в истории России торжественные (государственные) похороны проходили без участия Церкви, под боевые звуки, Марсельезу и пролетарские песни. 184 гроба провожало в общей сложности около 350 тысяч человек. Тогда же было заявлено о возведении (в дальнейшем) на этих могилах нового здания парламента свободной России.
Создание нового пантеона героев в постфевральской России представляло закономерный процесс, который восходил к 1905 году. Идея завершения начатого тогда находила себе приверженцев в среде тех, кто считал идейную борьбу с самодержавием делом жизни. Доказательством сказанному является публикация «Календаря русской революции», составленного еще в 1907 году и тогда же конфискованного полицией. «Календарь», дававший обзор революционных и общественных движений в России, начиная с эпохи Александра I и заканчивая 1905–1906 годами, был своего рода альтернативной историей, подчеркивая и отмечая то, что ранее воспринималось как аномалия политической жизни монархической государственности. «Календарь» давал четкое понимание того, что в России борьба с монархическими принципами была неразрывно связана и с конкретными их носителями. После Февраля противники русского самодержавия, равно как и все подпавшие под страшное обаяние революции, меняли стиль эпохи, не имея возможности задуматься о том, какие инстинкты в большинстве своем необразованного народа они пробуждают.
Царь, по свидетельству очевидцев, совершенно спокойно принимал то, что писали про него и его супругу, видя в обвинениях и издевательствах стремление восстановить против монархии народные массы. Тонкий знаток человеческой души, В. В. Розанов замечательно красиво выразил это в «Апокалипсисе нашего времени» в нескольких простых словах: царь не ломался и не лгал. Но видя, как ужасно отреклись от него «народ и солдатчина», как предали («ради гнусной распутинской истории»), написал, «что, в сущности, он отрекается от такого подлого народа. И стал (в Царском) колоть лед. Это разумно, прекрасно и полномочно». Патетичность заявленного не должна нас смущать: философ говорил не о факте отречения, его интересовала психологическая подоплека случившегося. С этой точки зрения В. В. Розанов и указывал на «полномочность» и «разумность» царского времяпрепровождения.
Николай II вел образ жизни частного человека, далекого от забот правителя, радовался маленьким семейным радостям, находя отдохновение в семейном чтении, занятиях с сыном и прогулках. К 19 апреля все дети наконец выздоровели и семья в полном составе стала собираться за обеденным столом. На прогулки Александра Федоровна обыкновенно вывозилась камердинером в кресле, все остальные проводили часы прогулки активным образом: в апреле стали заниматься огородом. В эти месяцы семейное счастье было единственной радостью отрекшегося самодержца. Придворные, оставшиеся с ним в Александровском дворце, восхищались гармонией отношений и взаимной любовью, связывавшей Николая II и Александру Федоровну. Разделявший с царем заточение генерал И. Л. Татищев даже позволил себе выразить восторженное удивление семейной жизнью царя. «Если Вы, Татищев, который были моим генерал-адъютантом и имели столько случаев составить себе верное суждение о Нас, так мало знали Нас, — заметил ему Николай II, — как Вы хотите, чтобы Мы с Государыней могли обижаться на то, что говорят о Нас в газетах?»[125]