Хава первой бросилась к мачехе, терявшей сознание. Затем подоспели рабыни, стоявшие в сторонке. Шарукину осторожно положили на ложе, окропили лицо водой, куском ткани вытерли уголки рта от остатков рвоты.
— Позовите Зару, — приказала Хава, не выпуская руку своей старшей подруги.
Шаммурат, не сдвинувшись с места, в растерянности и страхе вдруг заплакала, запричитала:
— Зара? Зачем здесь нужна Зара? Они отравили ее, отравили! Я знаю! Эта все она —Закуту, подлая злобная гиена! Она хочет нашей смерти! Ты же обещала, что не допустишь этого, обещала! Если она добралась до жены отца, то что ждет нас, его дочерей?!
— С чего ты решила, что ее отравили.
— Наш повар-сириец стал излишне любопытен. Всю неделю крутится вокруг тебя и меня, что-то вынюхивает.
— Я разберусь с этим, — пообещала Хава.
Тем временем на парковой дорожке появилась тучная фигура Зары, старой беззубой и почти лысой повитухи. Хава подозвала ее к себе, объяснила, как все было, сказала о своих подозрениях, поинтересовалась, насколько она права, но добавила:
— Если только ее не отравили.
— Выясним, выясним, моя госпожа, — Зара быстро взялась за дело. Прежде всего, она сняла с пояса арибал и вылила его содержимое, похожее на молоко, в кубок из-под вина, взболтала и попросила царевну выпить.
Хава придержала руку Зары.
— Что это? — спросила принцесса с тревогой и недоверием в голосе.
— Напиток, который позволит узнать, беременна ли царевна. Он приготовлен из молока женщины, родившей мальчика, и травы по названию буду-дука[42].
— Сначала отпей сама, — потребовала Хава.
— Как прикажешь, моя госпожа, — согласилась Зара. Спокойствие, с которым она сделала несколько глотков из кубка, убедило принцессу. Но стоило пригубить напиток мачехе, как у нее снова началась рвота.
— Я прикажу тебя сварить заживо, старая карга, — видя, как мучается Шарукина, пригрозила повитухе старшая дочь Арад-бел-ита.
— О моя госпожа, это радость, великая радость, — поспешила оправдаться старуха. — Эти муки не напрасны: царевна ждет ребеночка. Теперь мы знаем наверняка. И, конечно, будем беречь наше сокровище.
Как ни ждала Хава этого известия, но все равно смутилась и спросила:
— А можно ли узнать, кто будет — мальчик или девочка?
— Можно, конечно, можно. Я попрошу царевну помочиться в этот кубок. Потом полью из него зерна пшеницы и ячменя. Если первой прорастет пшеница — будет девочка, если ячмень — мальчик. Всего несколько дней — и к приезду отца мы уже будем знать, ждать ли нам наследника.
— Да, да… Я готова, не станем терять времени, — отдышавшись, поспешно произнесла Шарукина.
Исчезновение Нимрода заметили сначала в царской конюшне, где стояла его колесница.
С восходом солнца возничий обычно сам навещал лошадей. Следил, чтобы их обязательно выгуляли, почистили, никому не доверял выездку. Поил, давал в меру овса, сена или свежей травы, обязательно яблок, моркови и свеклы. И когда он не появился в конюшне, слуги забили тревогу.
Нимрода стали искать в его загородной усадьбе, а как только выяснилось, что он не появлялся дома со вчерашнего утра, спохватились и доложили министру двора.
Табшар-Ашшур приказал обыскать постоялые дворы, таверны, храмы, расспросить друзей и родственников. К полудню поиски зашли в тупик. И тогда сановник отправился с поникшей головой к Набу-дини-эпишу, наместнику Ниневии, который тотчас послал за начальником внутренней стражи.
Бальтазар в это время был еще в постели. Он пришел под утро, отказался от еды, выпил вина и сразу отправился спать. Уж очень тяжелая выдалась ночь.
Жил он скромно, в неприметном двухэтажном доме, расположенном в том районе города, где обычно селились купцы и ростовщики. Вот только родные стены давно стали Бальтазару ненавистными, иногда он не появлялся здесь неделями и месяцами, ночуя то во дворце царя, где располагалась внутренняя стража, то на постоялом дворе у одной и той же проститутки, к которой питал непонятную слабость. Старая, выжившая из ума мать его раздражала. Жена давно стала чужой. Она никогда не отличалась ни женской красотой, ни фигурой, но принесла ему положение и немалое состояние, которое он, впрочем, промотал за первые два года их супружеской жизни. Даже дети его не радовали — три девочки-подростка, гадкие утята, вечно шумели и ссорились, а младший сын родился хромым от рождения, с непропорционально большой головой, и в свои семь лет почти не говорил, хотя был добрым и ласковым, как несмышленый щенок.
42