— В деревне всегда так, надрывайся, пока не надорвешься, за работой и умрешь, так было, так и будет, — отвечает он ей.
Когда она смотрит на него, уставшего, с ввалившимися глазами, бледного, ей кажется, он меняется у нее на глазах; он словно старое дерево, подточенное временем, которое не хочет упасть, хотя уже покрыто лишайником.
Она молчит и долго смотрит на него, а он — на нее. Он действительно похож на дерево, замолчавшее потому, что утих ветер. Потом его ветви снова начинают шуметь.
— Знаю, что в последние годы тебе было плохо, хуже, чем всегда, — говорит он, и взгляд его при этом словно бы смягчается. Она ждет: сейчас он скажет ей теплое слово. Ей хочется взять его руку и прижать к себе. Но его взгляд снова становится суровым. — Мне тоже было плохо, — глухо говорит он. — У тебя сердце болело за детей, за Ивана, и у меня за детей, я ведь не бессердечный какой, хотя ты так думаешь, и еще за землю. Она была не такой ухоженной, как раньше. Вдвоем мы не успевали всего, хотя я надрывался как никогда, да и ты тоже. А помощников было не найти, особенно мужчин, женщин мне еще удавалось уговорить, чтобы пришли помочь. Ты, верно, помнишь, как Мерлашка пришла с Длинных нив с полным бочонком вина? Мол, женщины не хотят пить красное вино, а хотят рислинга, сказала она. Рислинг! Я его сам не пил, а им пришлось дать.
Он умолкает. Взгляд становится еще более задумчивым. Потом у него что-то вздрагивает в глазах.
— Видишь ли, когда и на наших нивах буйно зацвели сорняки, когда даже Плешивца стала не такой ухоженной, какой должна быть, тогда мне пришло в голову — бог мой, сколько раз я из-за этого не спал — написать Ивану, чтобы вернулся домой и забрал землю.
— Ты правда так думал? — радуется Кнезовка, как будто время повернуло вспять, как будто бы все еще можно устроить так, как надо. Мартин больше не будет сопротивляться ее уговорам.
— Этого я тебе никогда не говорил, — продолжает он. — Не мог. Да и не решался. Я знал, ты не дашь мне покоя, если я хотя бы словом выдам свои мысли.
— Я знала, ты размышляешь о чем-то особом, это было видно и по твоему лицу, и по глазам, — говорит она ему. — Ты и всегда что-то обмозговывал, но тогда твои глаза и твое лицо были непривычные. Ты казался мне отчаявшимся. Я боялась, не решился бы ты на что дурное, непоправимое, — возьмешь да и продашь землю.
— Нет, до этого бы дело не дошло, — отвечает ей он. — Я действительно думал о том, чтобы… перевести на Ивана. Сколько раз я готов был ему написать. Но мне мешал страх. Я боялся не только того, что парень не умеет хозяйствовать, я боялся, как бы он не стал продавать землю, тогда соседи или кто-нибудь другой еще купили бы, а сейчас не взяли бы, даже если бы ты предложил им даром. Не справится и начнет продавать, беспокоился я. Кусок за куском будет уплывать на сторону, как захочет он избавиться от налогов. Сама знаешь, какими налогами нас облагали, таких никто, кроме нас, и не платил, хотя в округе было еще несколько таких хозяев, как я, а то и покрепче. Вот и ваши, Молановы, были посильнее, чем мы, Кнезовы. А сколько платили они и сколько я? Как будто у меня два или три надела. Прижмем этого кулака, у него сын был в белых, болтали они, когда принимали решение о налогах, я знаю, мне рассказывали. Пепче у них был словно знамя — все норовили помахать. А что Тоне погиб в партизанах, и Иван был в партизанах, и Тинче нажил себе болезнь в концлагере, что наш дом был открыт для партизан, этого никто не хотел и знать; те, кто меня так прижимал, сами-то до последнего служили немцам, а при новой власти решили прикрыться моими мозолями, моим по́том. Оттого-то и командовали не хуже самого императора. Когда я обдумывал, что и как сделать, я спрашивал себя: будет ли лучше, если землю возьмет Иван. Ничуть не лучше, мучило меня. Если они сейчас не хотят знать, что он был в партизанах, то и потом не захотят. Кулак. Прижмем этого проклятого кулака. И его будут прижимать, может, еще посильнее, чем меня. Уже за то, что мы отдали его учиться, на него смотрели косо. «Кнезов-священник». Думаешь, я не слышал их насмешек. Зависть так и лезла из них. Если в людях поселится зависть, от нее не избавиться, пусть уже и нечему завидовать. «Как парень одолеет это?» — вертелось у меня в голове. Земля не закалила его, как меня, чтобы он мог сражаться за нее с самим дьяволом. Парню не выдержать, мучило меня. Чтобы избавиться от налогов и этого клейма «кулак», начнет он продавать участок за участком, а то целиком, бесплатно отдаст землю в эту их задругу[1]. А мне прикажете на все это любоваться?! Это было бы так, будто от живого тела оторвать руки и ноги. Меня сразу бы хватил удар!
1
Задруга — патриархальная сельскохозяйственная община. В послевоенные годы «задругами» назывались кооперативные хозяйства. —