Между тем возражения Галима и Сафы оказались исчерпанными, оба замолчали. Заявляя о своей победе, кышкарец проговорил:
– Маддагий сабит!
И другой сказал:
– Ижтимагил накизаен[16]!
Теперь все четверо стали слушать Халима. Один из кышкарцев, желая помочь товарищу, пытался было ввязаться в спор, чтобы запутать Халима, но тот, словно опытный шахматист, заранее предвидел, что он может сказать и, строго посмотрев шакирду в глаза, выпалил: «А ты помолчи!». Однако парень не унимался. Тогда Халим, разозлившись, выругался и отошёл в сторону. Это не понравилось кышкарцам, и они принялись урезонивать Халима:
– Ну нельзя же так!
– Выходит, вам и бить позволено, а нам даже выражаться нельзя?! – закричал в запале Халим.
Спор продолжился.
Был задан второй вопрос. На этот раз против Халима выступил другой шакирд. Он быстро атаковал Халима и заставил замолчать. Это вывело Халима из себя. Отвечая на третий вопрос, он не сдержался и нагрубил. Соперник в долгу не остался, отвечая тем же, – припечатывал на все свои возражения и доводы какое-нибудь неприличное словцо. Дальше – больше. Всё зашло так далеко, что Халим схватил шакирда за ворот и приготовился к драке. Остальные, прервав спор, бросились разнимать их с криком:
– Прекратите сейчас же!
Но драчуны не желали ничего слышать. Тогда один из кышкарцев развёл их силой. Обе стороны принялись ругаться и обзывать друг друга. Сафа ругаться не умел, поэтому Халиму пришлось постараться за двоих. Наконец всем это надоело, и кышкарцы ушли. Оставшиеся ещё раз перебрали в уме все вопросы и ответы, взвесили все доводы «за» и «против». В результате вывод был таков: до кышкарцев им ещё очень далеко. С тем и легли спать.
С восходом солнца шакирды запрягли лошадь и двинулись в сторону Казани.
26
В Казани им не повезло. Оказалось, что во многих медресе шакирды ещё не собрались. Спорщиков наших нигде не ждали. В иных медресе все были на месте, но спорить с провинциалами отказались, посчитав их недостойными противниками. Кочуя из одного медресе в другое, шакирды оказалиь в слободе, известной под названием «Янга бистэ». Здесь они узнали, что какой-то мударрис, прибывший из Бухары, открыл большое медресе, в котором собирается установить порядки, принятые в Бухаре. Хотя в большинстве медресе занятий пока не было, молодой мударрис уже занимался с небольшой группой шакирдов в пять или шесть человек, являя остальным пример похвального усердия. Приезд в его медресе шакирдов, способных вести учёные споры, он расценил как знак уважения к своей персоне и был искренне рад им.
– Добро пожаловать, почтенные дамеллы, – воскликнул он учтиво и усадил гостей на почётные места.
Он сам пытался отвечать на поставленные шакирдами вопросы, смеясь, вступал в полемику с ними. Желая показать свою учёность, мударрис к месту и не к месту сыпал названиями книг, пользующихся, по-видимому, известностью в Бухаре. Проведя таким образом немало времени, он взглянул на часы и отпустил учеников. Оставшись с гостями наедине, сказал:
– Я и не подозревал, что уже так поздно. Давайте сперва посетим мечеть, а уж потом, дамеллы, милости прошу вас к себе на чай.
Шакирды не возражали. Подготовившись к намазу, отправились в мечеть. Перед выходом мударрис достал щепотку опиума и ссыпал себе под язык. К намазу он приступил в прекрасном расположении духа. После молитвы почитал своим красивым голосом Коран, потом повёл гостей к себе, угощал обедом, потчевал чаем и развлекал рассказами о нравах Бухары, о своих связях с важными учёными мужами, живущими в том городе. Говорил также о том, что готов отдать медресе все свои силы, что богатые люди его махалли согласны поддержать его начинание и предоставить деньги. Его школа могла бы очень скоро добиться расцвета, загвоздка лишь в том, что недостаёт шакирдов старшего возраста. Гости намёк поняли, но хазрат и не думал скрывать своего желания взять их к себе, уверял, что у него им будет очень хорошо, что здесь они смогут «по уши погрузиться в мир знаний».
После обеда явился молоденький и шустрый с виду муэдзин. Подкрепившись остатками обеда и потолковав с мударрисом о каких-то делах, он разговорился с шакирдами и пригласил их к себе. Мударрис явно скучал, потерял интерес к хвастливой болтовне (опий, как видно, уже не действовал на него) и, отказавшись от приглашения, пошёл спать.