Когда брат уехал, Халим тихонько поднялся и пошёл домой. Он медленно брёл по дороге, повесив голову на грудь, словно не в силах был нести навалившиеся на него тяжкие раздумья.
Дома его ждали всё те же крик и ругань. Он прошёл к больной матери и сел возле неё. Средний брат привёз для чего-то хазрата. Халим, хотя и не ждал гостя, пошёл его встречать. Вернулся и старший брат. Мужчины сели пить чай. В соседней комнате собрались женщины. Братья и зятья смотрели хмуро, исподлобья, готовые вцепиться друг в друга. Казалось, ждали только повода.
Хазрат заговорил. Его слушали минуту, не больше. Все, кроме Халима, опять стали ругаться. Крик, поднятый ими, мгновенно перекинулся в соседнюю комнату – там схватились сёстры и снохи. Хазрат попытался было остановить скандал, но из этого ничего не вышло, и он растерянно замолчал. Халим молча переводил глаза с хазрата на братьев, с братьев на зятьёв.
Хазрату всё же хотелось покончить с этим безобразием, унять, наконец, не в меру расходившихся людей, и он сказал:
– Послушайте-ка меня!.. Отец ваш, хвала Аллаху, был праведным человеком. Очень много сделал на пути просвещения. Вот Халима, например, обучал много лет. Если хотите получить благословение отца, не ведите себя так. Вот мулла Халим, младший брат ваш. Спросите-ка у него, пристало ли близким людям так поносить друг друга! Делить наследство – это дело шариата. Хотите делиться? Так мы с муллой Халимом сделаем это за вас, как и положено по мусульманскому закону.
Его слова подействовали на присутствующих, как соль, посыпанная на рану. Теперь все вместе, хором принялись обзывать Халима. Снова говорили о том, что он отлынивает от работы, что в медресе поступил только для того, чтобы ничего не делать по дому – оно и понятно, ведь там жизнь куда приятней. Халим, понимая, что ругаться с этими грубыми, несправедливыми людьми нет пользы, стоял, опустив голову. Было обидно, что близкие совсем не понимают его, без всякого стеснения попрекают куском хлеба.
Добрый хазрат, лучше других понимавший Халима, был потрясён и чуть не плакал от жалости к нему. Его сердило, что братья не слышат его увещеваний и не собираются замолчать. Попрёки, унижающие достоинство Халима, он воспринимал как оскорбление близкого друга, и грубые слова невежественных людей глубоко ранили его. Не зная, что ещё предпринять, он отодвинул свою чашку с чаем, из которой не пригубил ни разу, воздел руки со словами: «Аллах акбар!» – и встал.
– Вижу, нам здесь делать нечего, – сказал он решительно. – Коли не хотите прислушаться к словам нашим, так и звать было нечего! – И ушёл.
Наконец-то слова хазрата подействовали на братьев отрезвляюще. Они вдруг замолчали, словно проглотили язык. Разошлись, не говоря ни слова, даже не взглянув на чай.
Халим пошёл к матери. Он попросил у неё разрешения вернуться в Казань, поскольку оставаться здесь дольше он не в силах. Матери не хотелось разлучаться с сыном, но она боялась, как бы скандалы в доме не навредили ему. Она мечтала о том времени, когда сможет женить его на дочке муллы, сделаться сватьёй муллы и свекровью его дочери.
После вечернего намаза Халим сходил к мулле, простился с ним и попросил, чтобы увиденное в их доме не получило огласки в ауле. Когда все уснули, он собрал в небольшую котомку самое необходимое, простился с матерью и, выйдя на улицу, зашагал в сторону Казани. Была самая тёмная пора короткой летней ночи.
31
Кончина отца сильно осложнила жизнь Халима. Время, которое он раньше проводил над книгами, теперь нужно было тратить на добывание денег. Прежде голова его бывала заполнена мыслями об учёных спорах, теперь же вынуждена была думать о презренном желудке – о хлебе и чае. Хотя он с упорством, достойным лучших шакирдов прошлого, продолжал учёбу, старался поменьше думать о еде и не поддаваться унынию, голод всё же делал своё: Халим быстро терял в весе, тощал на глазах. Вначале, чтобы как-то продержаться, он продавал кое-что из своих вещей, но то немногое из одежды, что ещё оставалось, ветшало и постепенно превращалось в лохмотья. Давно были проданы на рынке тулуп, новый джилян, пуховая подушка. К концу зимы за ними последовали белые войлочные боты, а к началу весны – медный самовар. Халим занимал деньги, где только мог. Продуктовую лавку в медресе он давно обходил стороной. Муэдзин, хозяин лавки, уже несколько раз напоминал ему о долге. Среди товарищей он давно прослыл обманщиком, который никогда не возвращает долги. Халим голодал, положение его с каждым днём становилось всё хуже. Давно забылись времена, когда он по три раза в день пил чай и каждые два дня ел суп. О супе он и не мечтал, частенько по нескольку дней приходилось оставаться без чая, а то и вовсе без хлеба. Когда всё медресе весело собиралось вокруг самоваров, он привык унимать голод изучением законов шариата, которые обязан знать каждый кадий. И всё же избежать страшных мук голода не удавалось: желудок, по несколько дней, а то и недель не знавший еды, сводило порой от умопомрачительных запахов соседского обеда. Эти запахи проникали в Халима как яд, вдыхая который, он «умирал» раз за разом. Вся его жизнь превратилась в сплошное голодание, но, несмотря на это, он, не прерывая занятий, много читал и участвовал в диспутах. Халим наловчился зарабатывать немного денег, нанимаясь к пишкадамам[17], окончившим медресе, читать вместо них Коран, а также переписывая для других шакирдов книги и занимаясь с отстающими байскими сынками. До священного рамазана он перебивался кое-как такими вот заработками, а уж во время рамазана ему помог подняться на ноги закят – подношения верующих. Так он дотянул до лета.