Вокруг с каждой секундой становилось все оживленнее, а вместе с этим росло и мое смятение. В нашей ложе стало еще многолюднее, бинокли переходили из рук в руки, и все с жаром обсуждали не только turf, paddock и jockeys[72], но и вторжение немцев в Югославию, жуткие бомбардировки Лондона и последнюю речь Черчилля по радио. И именно в тот момент я увидела его. Он тоже меня увидел, и я почувствовала, что мне не хватает воздуха. Это был капитан Алан Хиллгарт собственной персоной, вошедший в ложу под руку с элегантной белокурой женщиной — вероятно, женой. Он задержал на мне взгляд всего на долю секунды и, прогнав скользнувшую по лицу тень беспокойства, замеченную лишь мной, быстро перевел глаза на немецкую ложу, продолжавшую наполняться зрителями.
Я поднялась, стараясь не глядеть на него, уверенная, что это конец и нет уже никакой возможности выбраться из мышеловки. Кто бы мог подумать, что моя работа на британскую разведку закончится так бесславно: меня вот-вот могли рассекретить у всех на виду, на глазах моих клиенток, куратора и собственного отца. Я стиснула пальцами перила, мечтая, чтобы этого момента никогда не было в моей жизни — чтобы я не покидала Марокко и не принимала этого безумного предложения, сделавшего меня никчемным и бестолковым агентом. Раздался выстрел стартового пистолета, давший сигнал к началу первого заезда: лошади понеслись бешеным галопом, и воздух прорезали возбужденные крики публики. Я неотрывно следила взглядом за лошадьми, но мои мысли в этот момент были совсем не о них. Я чувствовала, что немки, должно быть, уже заполняют соседнюю ложу, а Хиллгарт лихорадочно пытается придумать, как предотвратить надвигавшуюся катастрофу. И вдруг, словно мгновенная вспышка, ко мне пришло неожиданное решение. Я увидела двух санитаров Красного Креста, лениво стоявших у стены. Если я не могла выйти из этой опасной для меня ложи, кто-то должен был вынести меня отсюда.
Приступ можно было бы объяснить волнением, усталостью, накопившейся за последние несколько месяцев, или же напряжением. Однако все это было ни при чем, и единственным, что заставило меня разыграть неожиданный спектакль, являлся инстинкт самосохранения. Я выбрала наиболее подходящее место — правую сторону ложи, находившуюся дальше всего от немцев, — и выждала удобный момент, наступивший через несколько секунд после окончания первого заезда, когда повсюду поднялся гвалт, в котором радостные возгласы смешивались с не менее громкими криками досады. В этот момент я и повалилась на пол, специально повернув голову так, чтобы волосы закрыли лицо и ничьи любопытные глаза не сумели его разглядеть между обступившими меня фигурами. Я лежала неподвижно, смежив веки, но слышала все, что говорили вокруг. «Это обморок, обмахивайте ее, Гонсало, скорее… потрогайте пульс… воды… обмахивайте сильнее… скорее… скорее, сейчас они придут…»
Звучали еще какие-то слова на английском, мне непонятные. Санитары явились всего через пару минут, переложили меня на носилки, накрыли одеялом до подбородка, и — раз, два, взяли — я почувствовала, что меня подняли с пола.
— Я пойду с вами, — услышала я голос Хиллгарта. — Если понадобится, мы вызовем врача из посольства.
— Спасибо, Алан, — ответил отец. — Не думаю, что это что-то серьезное — скорее всего обычный обморок. Пойдемте сейчас в медпункт, а там будет видно.
Санитары торопливо понесли меня по коридору к выходу, и за ними направились отец, Алан Хиллгарт и двое англичан — вероятно, помощники атташе. Когда меня укладывали на носилки, я снова постаралась прикрыть волосами лицо, но прежде чем меня вынесли из ложи, почувствовала, как твердая рука Хиллгарта натянула одеяло почти до самого лба. Так что я больше ничего не видела, зато слышала все, за сим последовавшее.