Я спустилась на цыпочках по черной лестнице — кругом стояла тишина, и все погрузилось во мрак. Я шла, с трудом ориентируясь в темноте и подчиняясь в основном интуиции. Кухни, кладовые, прачечные, котельные. Мне удалось выйти наружу через заднюю дверь подвального помещения. Конечно, не самый лучший вариант — через этот ход выносили мусор. Что ж, по крайней мере это мусор богатых.
Была глубокая ночь; лишь казино, находившееся неподалеку, сверкало огнями и время от времени раздавались голоса припозднившихся гуляк: прощания, приглушенный смех — и звуки отъезжающего автомобиля. И наконец — тишина. Подняв лацканы жакета и сунув руки в карманы, я приготовилась ждать и уселась на бордюр за кучей ящиков из-под сифонов. Я выросла в бедном квартале и прекрасно знала, что движение начнется очень скоро: множество людей вынуждены вставать ни свет ни заря, чтобы обеспечивать беззаботную жизнь тем, кто позволяет себе нежиться утром в постели. Еще не было четырех, когда в нижнем этаже гостиницы зажегся свет, и вскоре на улицу вышли двое работников. Они остановились, чтобы зажечь сигареты, прикрывая огонек ладонями, и не торопясь удалились. Затем подъехал пикап и, остановившись поодаль и высадив дюжину молодых женщин, так же быстро уехал. Все еще сонные, они вошли в гостиницу — должно быть, новая смена официанток. Вскоре появилась вторая машина — на этот раз мотокар[81]. Вышедший из него худой и небритый мужчина вытащил что-то из кузова и отправился на кухню, неся в руках большую плетеную корзину, судя по всему, не слишком тяжелую — я не разглядела в темноте. Закончив работу, он вернулся к машине, и я к нему подошла.
Я попыталась платком очистить сиденье от соломы, но мне это не удалось. В машине пахло куриным пометом и повсюду валялись перья и яичная скорлупа. Яйца подавались в гостинице на завтрак в виде искусно приготовленной яичницы или омлета, на тарелке с золотистой каемкой. Однако машина, на которой их доставляли от несушек на гостиничную кухню, не отличалась особой изысканностью. Трясясь в мотокаре, я старалась не вспоминать мягкие кожаные сиденья «бентли» и Жуау. Я сидела справа от водителя, и мы едва умещались с ним в тесноте кабины. Но хотя и сидели, прижавшись друг к другу, за всю дорогу не обменялись ни словом — я лишь назвала адрес, по которому меня следовало отвезти.
— Это здесь, — сказал водитель, когда мы наконец приехали.
Я узнала фасад.
— Еще пятьдесят эскудо, если заберете меня отсюда через два часа.
Водитель, тронув козырек кепки, молча дал мне понять: договорились.
Подъезд был закрыт, и я села на каменную скамейку, дожидаясь ночного сторожа. Эти томительные минуты я провела, снимая с одежды прилипшие перья и соломинки. К счастью, мне не пришлось ждать слишком долго: сторож появился через четверть часа, размахивая огромной связкой ключей. Я кое-как изложила ему историю про якобы забытую сумку, и он впустил меня в дом. Я нашла имя на почтовых ящиках и, бегом поднявшись на два пролета, постучала в дверь массивным бронзовым кольцом.
В квартире быстро проснулись. Сначала за дверью послышалось шарканье, словно кто-то устало волочил ноги в старых тапочках, затем в открывшемся дверном глазке появился темный, припухший спросонья и удивленный глаз, и наконец раздались более энергичные, быстрые шаги и тихие, торопливые голоса. И хотя они были приглушены толстой деревянной дверью, я сразу же узнала один из них. Он принадлежал именно тому человеку, которого я искала. Я окончательно в этом убедилась, когда в глазок на меня посмотрел живой голубой глаз.
— Розалинда, это я, Сира. Открой, пожалуйста.
Послышался скрежет отодвигаемой задвижки. Потом еще.
Наша встреча была порывистой, полной сдержанной радости и взволнованного шепота.
— What a marvelous surprise![82] Но что ты делаешь здесь посреди noite[83], my dear? Мне сказали, что ты приезжаешь в Лиссабон, но я не должна с тобой видеться. Ну же, рассказывай, как там в Мадриде? Как жизнь?
Я тоже безумно радовалась нашей встрече, но страх заставил меня вспомнить о благоразумии.
— Ш-ш-ш… — произнесла я, пытаясь сдержать порыв Розалинды. Она не обратила на это никакого внимания и продолжила обрушивать на меня лавину энтузиазма. Я подняла ее с постели в такую рань, но Розалинда была, как всегда, великолепна. Хрупкая фигура и прозрачная кожа, доходивший до пят шелковый халат цвета слоновой кости, ниспадающие локоны, чуть короче, чем раньше, и льющийся с губ бурный поток фраз на смеси английского, испанского и португальского.