— Двадцать четыре комнаты, с ума сойти!
— Не удивляйся, я решила на этом тоже немного obviously[84] заработать. В Лиссабоне сейчас полно иностранцев, которые не в состоянии снимать номер в гостинице.
— Ты хочешь сказать, что устроила здесь пансион?
— Нечто вроде того. У меня изысканные постояльцы, люди из высшего общества, которые, несмотря на всю свою утонченность, находятся сейчас на краю пропасти. Я делю с ними свой очаг, а они со мной, по мере возможности, свои капиталы. У меня нет никакой фиксированной платы: кто-то прожил в квартире два месяца и не заплатил ни эскудо, а кто-то жил всего неделю и подарил мне браслет riviere[85] с бриллиантами или брошь Лалика. Я никому не выставляю счет: каждый вносит свою лепту в соответствии с возможностями. Сейчас тяжелые времена, darling, всем нужно как-то выживать.
Всем нужно выживать, это верно. И для меня это означало, что я должна снова сесть в пропахший курами мотокар и как можно скорее вернуться в свой номер в отеле «Ду Парк», пока большинство его обитателей еще спали. Здорово было бы болтать с Розалиндой до бесконечности, лежа на ее огромной кровати и не имея никаких забот, — разве что позвонить в колокольчик, чтобы нам принесли завтрак. Однако я понимала, что это невозможно: следовало возвращаться к реальности, какой бы черной она ни была. Розалинда проводила меня до двери и, прежде чем открыть ее, обняла своими хрупкими руками и прошептала на ухо:
— Я едва знаю Мануэла да Силву, но в Лиссабоне о нем много что говорят: успешный бизнесмен, соблазнитель и сердцеед и в то же время — твердый как лед, безжалостный с противниками и способный продать душу ради своей выгоды. Так что будь очень осторожна: ты играешь с огнем.
— Чистые полотенца, — объявил голос из-за двери в ванную комнату.
— Оставьте их на кровати, спасибо, — крикнула я.
Я не просила полотенца, и было странно, что их решили заменить в середине дня, но я сочла это несогласованностью в работе персонала.
Я стояла перед зеркалом в ванной и заканчивала красить ресницы. Макияж был готов, и оставалось только одеться, хотя Жуау должен был заехать за мной лишь через час. Пока на мне был только купальный халат. Я рано начала собираться, чтобы чем-то занять себя и не терзаться беспокойными мыслями, однако времени все равно оставалось еще много. Я вышла из ванной, завязывая пояс халата и размышляя о том, что делать дальше. Подождать немного, прежде чем одеваться. Или надеть хотя бы чулки. Или же лучше… И в этот момент я внезапно увидела его, и все мысли, только что вертевшиеся в голове, мгновенно улетучились.
— Что ты здесь делаешь, Маркус? — пробормотала я, не веря глазам. Должно быть, кто-то из гостиничной обслуги впустил его, когда заносил полотенца. Или, возможно, это не так: я окинула взглядом комнату и нигде не обнаружила полотенец.
Маркус не ответил на мой вопрос. Более того, он даже не поздоровался со мной и не попытался оправдать свое дерзкое вторжение в мою комнату.
— Перестань видеться с Мануэлом да Силвой, Сира. Держись от него подальше — я пришел, чтобы сказать тебе это.
Он говорил решительно, стоя у кресла в углу и опираясь рукой на его спинку. На нем была белая рубашка и серый костюм, и он не казался ни слишком напряженным, ни расслабленным — просто очень серьезным. Словно твердо решил исполнить какое-то обязательство.
Я молчала, не в силах произнести ни слова.
— Не знаю, какие у вас отношения, — продолжал Маркус, — но сейчас еще не поздно покончить с этим. Уезжай отсюда скорее, возвращайся в Марокко…
— Сейчас я живу в Мадриде, — наконец выдавила я, неподвижно стоя на ковре босиком, не зная, что делать. Мне вспомнились слова Розалинды, сказанные этим утром: «С Маркусом следует быть осторожной — кто знает, какими делами он занимается и в чем замешан?» По телу пробежала дрожь. Мне ничего толком не известно о нем нынешнем, а возможно, и прежнем. Я ждала продолжения, чтобы понять, до какой степени стоит быть откровенной или осмотрительной, можно ли предстать перед ним прежней Сирой или следует держаться отстраненно, играя роль Харис Агорик.
Маркус отошел от кресла и сделал несколько шагов ко мне. Его лицо было таким же, как раньше, глаза — тоже. Гибкая фигура, лоб, волосы, цвет кожи, линия подбородка. Плечи, руки, когда-то державшие мои пальцы, голос. Все это вдруг снова стало таким близким, словно и не было долгой разлуки.