Вторая проблема гораздо более сложная. О Чернобыле тогда не сказали правды. И навык говорения правды отсутствует до сих пор. И то, что вышла эта книга, которая рассказала опять с присущим ей физиологизмом все эти ужасы о гниющих внутренностях, о кровавой рвоте, о лучевой болезни… Эта книга, она что, она подрывает боевой дух? Или она говорит правду? Это главный вопрос. Потому что Чернобыль — это не война, но к Чернобылю отнеслись тогда в логике войны. И эвакуация Припяти происходила в логике войны, и веломарафон в Киеве. Это была эпоха вранья тотального. Я очень хорошо помню 86-й год, я хорошо помню, какие ползли слухи, как к приехавшим из Киева на олимпиаду студентам относились как к зачумленным, их не пускали ни в одну комнату в ДАСе[24], потом, слава богу, нашлось, где им ночевать. Но они могут это подтвердить просто, эти мои друзья. Я хорошо помню это ощущение, что рухнул миф в целом, что Советский Союз там, под Чернобылем, разлетелся в куски. И мы не говорим об этом правды. Тотальная ложь, которая пронизывала все общество. Многие до сих пор говорят, что и не надо было этой правды говорить, потому что не было бы тогда паники. И поэтому возникает ощущение такое все время, что логика войны, в которой все здесь происходит, исключает моральные подходы и моральные критерии. В больном обществе, в больной ситуации, где война списывает все, и все постоянно к войне стремятся именно по этой причине, здесь не может быть морали. На войне мораль одна… Как правильно говорит один из ее героев в «Цинковых мальчиках»: «Мораль одна — чтобы не убили». Я писал недавно, что, с точки зрения империи, эта война была абсолютно логична. У этой войны не могло быть другого варианта. Империя обязана туда входить.
Хотя этот вечный аргумент: «А если бы не мы, там были бы американцы». Но американцы там были уже, и ничего от этого ужасного не произошло. Ушли оттуда так же, как и мы, ни одной проблемы не решив. Ну были там американцы, что, мир рухнул от этого? Нет, нельзя! Там должны были наши умирать. Американцы там умирать не должны, не пустим. Пока эта логика войны оправдывает всё, книги Алексиевич, конечно, будут здесь изгоями, и уже одно то мужество, что она их смогла написать, делает ее вполне достойной Нобеля.
Особый разговор — это ее последняя книга «Время секонд хэнд», последняя пока по времени. Насколько я знаю, — а я с ней тогда как раз встречался, она еще один нобелиат, с которым я разговаривал, — она ведь не собиралась это делать. Она собиралась писать книгу «Чудный олень вечной охоты», в которой были бы любовные истории, рассказы о любви. Но почему-то у нее не вышло, то ли про любовь писать труднее, чем про войну, то ли ей более актуальным и более насущным в этот момент показался распад Советского Союза.
Здесь она поставила перед собой задачу достаточно сложную — показать, почему советский человек — а это уже видно — устремился назад к несвободе. Можем спорить, и мы сейчас внутри истории этого не скажем, это будет видно лет эдак через пять, может, раньше, петля времени перед нами или окончательное возвращение в эту матрицу. Мне-то кажется, что это вещь такая сугубо временная, и все равно Россия будет свободной, что называется.
Но тяга к несвободе в россиянах очень сильна. Она же во «Времени секонд хэнд» рассказывает историю: «Прекрасно мы живем, водки вон сколько хочешь». Она говорит: «А вам землю предлагали, вы землю взяли?» — «Да взял тут землю один идиот, фермер. Сам горбатится, и мальчик рядом с ним за плугом ходит, мальчика заставляет работать, фашист!». То есть к человеку, который работает, относятся как к фашисту.
Она ведь не отбирает факты. Тут можно сказать, что она придирчиво выбирает то, что ложится в ее концепцию. Нет, она работает как вполне себе честный журналист, и эту хронику бегства в несвободу она замечательно написала. Проблема в том, что здесь нет окончательного ответа, действительно ли постсоветский человек окончательно дезориентирован, не способен к жизни, не воспринимает свободу, тянется к рабству — или это болезнь, которую можно излечить.