— Мне не нужно кровопускание.
Она была знакома с испанской традиционной медициной. Как только ты начинал кашлять, тебе тут же вскрывали вены. Если у тебя начиналась зубная боль, зуб тут же вырывали, не используя при этом никаких болеутоляющих отваров. При ранении испанцы предпочитали ампутировать конечность, хотя мази и целебные растения могли бы излечить больного.
— Тебе не нужно кровопускание? Фу! Вы же сами пускаете себе кровь в знак уважения к вашим богам. Кто из богов больше всех любит кровь? Насколько мне известно, они все злые. Тецкатпокапоак? Это он самый кровожадный? Я правильно произношу его имя?
— Тецкатлипока.
— Это он требует бросать жертву в огонь, вытаскивать ее еще живой, а затем вырезать ей сердце? Я забыл правильный порядок применения пыток в этой стране.
— Этого требует Шиутекутли, бог огня.
— Да, прости. А во имя кого вы бросаете плачущих младенцев в реку?
— Во имя бога Тлалока. Мы делаем это, чтобы шел дождь.
— Да, да. Извини. Он же сидит на вершине пирамиды, рядом с дедушкой Уицилопочтли, богом войны. Богом-покровителем ацтеков. Это он убил четыреста своих братьев и расчленил сестру, когда она кормила ребенка грудью? И напомни мне, какой бог был освежеван?
— Шипе-Тотек.
— Да, старый добрый Шипе-Тотек, в честь которого проводятся бои силачей. Вот только это не честные бои, потому что воина-пленника привязывают за лодыжку к каменному диску и ему приходится одновременно сражаться с тремя противниками.
Малинцин не хотелось говорить ему, что она тоже считала богов своего народа ужасными. Она не хотела рассказывать ему о женщине из ее города, которая встретила смерть в лесу вместе со своим ребенком и предпочла умереть, а не принести его в жертву. Не хотела рассказывать ему о красивых юных девах, которых приносили в жертву богине зеленой кукурузы. Не хотела рассказывать о своем отце, который, не погибнув на войне и не пав жертвой во время ритуала, должен был скитаться в подземном мире четыре года после смерти до того, как ему разрешат вознестись к богу солнца и превратиться в птицу или бабочку. Не хотела рассказывать о женщинах, умиравших при родах, которые были воинами в своей стихии, но их все равно хоронили на перекрестках, и на них ложилось страшное проклятье — вечно скитаться в окрестностях своих сел. Она не стала рассказывать ему и о людях, считавших, что император и его окружение начинали «цветочные войны» не из благочестия, но для того, чтобы запугать жителей империи.
— Я объясню тебе, в чем твоя проблема, донья Марина. Ты любишь меня настолько сильно, что не знаешь, как поступить. — Кортес забил трубку. — Ты любишь меня больше еды, больше воды, больше жизни. Ты любишь меня настолько сильно, что от этого даже ненавидишь меня. Твоя страсть слишком сильна, и это не пойдет во благо ни мне, ни тебе, донья Марина. Нужно быть умеренным во всем, как учил Марк Аврелий.
— Донья Марина — это не мое имя. Ése no es mi nombre, ninguno de ellos es mi nombre![56]
— Я знаю твое имя. Иди же сюда. Давай я прошепчу тебе его на ушко.
— Нет, я не подойду.
— Сердимся, да? Ты что же, хочешь умереть, умереть этой ночью? Это легко устроить.
Он выхватил кинжал, который всегда держал под рукой. Малинцин отшатнулась. Он притянул ее к себе и страстно шепнул ей на ухо: «Puta, puta»[57]. Затем он заломил ей руку за спину и прижал другую ее руку к циновке.
— Нет! — закричала она.
— Нет? Крикни еще раз, дорогая, и ты увидишься с Франсиско в аду.
Аду сидел на своей циновке, потягивая деревянную трубку.
— Привет, — сказал Альварадо, заглядывая к нему.
— Привет, — ответил Аду.
— Итак, мы добрались до столицы.
— Да.
— Отличный был ужин.
— Да.
— Завтра, как я слышал, мы отправимся смотреть город.
— Хм-м-м-м…
— Жаль беднягу Франсиско. Разве можно выходить под палящие лучи солнца без шляпы?
— Да, и жаль Куинтаваля, которого казнили, — добавил Аду.
— Да, жаль Куинтаваля, — Альварадо потупил взгляд. — Дрянное дело было. Некоторые сказали бы, что он получил то, о чем просил.
— А вы, сеньор Альварадо? Что бы вы сказали? ¿Y usted, Señor Alvarado, qué dice usted? О чем вы просите?
Аду взглянул на Альварадо. У того подергивалась нижняя губа и покраснели крылья носа.
— Пожалуй, пойду на циновку, — сказал Альварадо. — Долгий был день.
— Да, долгий.
Отец Ольмедо сидел вместе с Агильяром, читая восьмую молитву дня, посвященную Деве Марии.